III. ЭПИКТЕТ
Эпиктет родился во фригийском Гиераполе около 50 г. н. э. Он был сыном рабыни, а потому — рабом. У него не было больших шансов получить образование, так как он переходил из рук в руки и из города в город; наконец он стал собственностью Эпафродита, могущественнейшего вольноотпущенника при дворе Нерона. Он не отличался крепким здоровьем и хромал, очевидно, из-за жестокости одного из своих бывших хозяев, однако прожил семьдесят лет. Эпафродит позволил ему посещать лекции Музония Руфа, а позднее отпустил на волю. Эпиктет, по-видимому, и сам стал учить философии в Риме, потому что, когда Домициан изгнал философов, среди беглецов оказался и Эпиктет. Он поселился в Никополе, и на его лекции съезжались слушатели отовсюду. Одним из них был Арриан из Никомедии, который впоследствии будет наместником Каппадокии; Арриан записал речи Эпиктета, вероятно, воспользовавшись стенографическими приемами, и издал их под заглавием Diatribae — «Зарисовки», или «Копии»; теперь в списках величайших книг человечества они именуются «Беседами». Это не скучный, написанный по всем правилам трактат, но классика безыскусной речи и прямодушного юмора, в которой нашел свое выражение скромный и добрый,[95] но и резкий и суровый характер. Эпиктет беспристрастно прилагал свой могучий сарказм как к другим, так и к себе самому, весело посмеиваясь над своим импровизированным стилем. Он не возмущался, когда Демонакт, услышавший о том, что старый холостяк советует вступать в брак, саркастически попросил руки его дочери; Эпиктет извинял свою бездетность тем, что обучение мудрости, по его мнению, является столь же великим делом, как и порождение «двух-трех курносых ребятишек»{1323}. В последние годы жизни он взял себе жену для ухода за младенцем, которого спас от судьбы подкидыша. В эти годы его слава облетела всю Империю и Адриан числил его среди своих друзей.
Эпиктет, напоминавший Сократа как в этом, так и во многих других отношениях, мало интересовался физикой и метафизикой, или конструированием системы мысли; единственной его темой и страстью была добрая жизнь. «Зачем мне заботиться, — вопрошал он, — о том, состоят ли все существующие вещи из атомов… или из огня и земли? Разве не достаточно знать истинную природу добра и зла?»{1324} Философия состоит не в чтении книг о мудрости, она означает неустанное упражнение в практической мудрости. Существо дела заключается в том, что человек должен построить свои жизнь и поведение таким образом, чтобы как можно меньше зависеть от внешнего мира. Это положение отнюдь не требует от человека затворничества: напротив, «эпикурейцы и подлецы» должны презираться именно за то, что отвлекают человека от общественного служения; хороший человек непременно будет участвовать в делах государства. Но он равнодушно встретит все превратности судьбы — бедность, тяжелую утрату, унижение, боль, рабство, оковы или смерть; он будет знать, как «терпеть и не сдаваться»{1325}.
Никогда ни о чем не говори: «Я потерял это», но лишь: «Я вернул это назад». Твой ребенок умер? Он отдан назад. Умерла жена? И ее ты вернул. «У меня отняли ферму». Прекрасно: и она отдана назад. До тех пор пока Бог дает тебе нечто, относись к этому дару как не принадлежащему тебе… «Увы, мне придется хромать на одну ногу!» Раб! из-за какой-то увечной ноги ты будешь поносить вселенную? Ты не хочешь добровольно расстаться с ней ради целого?.. Я должен отправляться в изгнание: кто помешает мне уйти без скорби, с улыбкой на устах?.. «Я заточу тебя в темницу». Ты заточишь только мое тело. Я должен умереть; что же, я должен умереть, плача?.. Таковы те уроки, которые философия должна твердить ежедневно, записывать их, упражняться в них… Платформа или темница — это только места, одно низкое, другое высокое; но твоя нравственная задача остается неизменной что здесь, что там{1326}.
Раб может быть духовно свободен, как Диоген; заключенный может быть свободен, как Сократ; император может быть рабом, как Нерон. Даже смерть — лишь незначительный эпизод в жизни порядочного человека. Он вправе приблизить ее приход, если чувствует, что зло перевешивает благо{1327}; в любом случае он примет ее смиренно как часть таинственной мудрости Природы.
Если бы хлебные колосья могли чувствовать боль, разве должны были бы они молить о том, чтобы время жатвы никогда не приспело?.. Я хотел, чтобы ты понял: жить вечно — настоящее проклятие… Корабль идет ко дну. Что же мне тогда делать? Все, что мне остается… — утонуть без страха, не трепеща и не проклиная Бога, но понимая, что все рожденное осуждено на гибель. Ибо я только часть целого, как час — это часть суток. Я должен прийти сюда, как этот час, и, как он, уйти прочь…{1328} Относись к себе как к одной из многих нитей, из которых сшит этот наряд…{1329} Ищи не того, чтобы все случающееся случалось согласно твоим желаниям, но желай того, чтобы все случалось согласно необходимости, и ты обретешь невозмутимость{1330}.