Римские власти обращались с ним мягко, дожидаясь приезда из Палестины его обвинителей и когда Нерон удосужится рассмотреть это дело. Ему было позволено жить в выбранном им самим доме, где его сторожил солдат; он был лишен свободы передвижения, но мог принимать кого пожелает. Он пригласил начальников еврейской общины в Риме к себе; они терпеливо выслушали Павла, но когда поняли, что, по его мнению, соблюдение иудейского Закона не является непременным условием спасения, они покинули его; Закон представлялся им неотъемлемым атрибутом и утешением еврейской жизни. «Итак да будет вам известно, — сказал Павел, — что спасение Божие послано язычникам: они и услышат!»{1713} Его воззрения пришлись не по душе и христианской общине, которую он застал в Риме. Эти новообращенные, главным образом иудеи, предпочитали христианство, принесенное к ним из Иерусалима; они практиковали обрезание и едва ли отличались римскими властями от ортодоксальных иудеев. Они приветствовали Петра, но остались холодны к Павлу. Он обратил в христианство нескольких язычников, среди вновь обращенных были и люди, занимавшие видное положение в обществе. Но горькое ощущение тщетности этих усилий омрачало одиночество, на которое он был обречен в своей темнице.
Он нашел некоторое утешение, посылая длинные и нежные письма своей далекой пастве. К этому времени он составлял подобные послания уже десять лет; вне всяких сомнений, помимо, посланий под его именем, которым мы располагаем сейчас, существовало и множество других[117]. Они не были написаны рукой Павла; он диктовал их, часто делая приписки своим грубым почерком. По-видимому, он не пересматривал их, об этом свидетельствуют все имеющиеся в них повторения, темноты и дурная, поставленная с ног на голову грамматика. И тем не менее глубина и искренность чувства, гневная приверженность великому делу, пышная, благородная и запоминающаяся речь сделают их самыми сильными и красноречивыми письмами в истории литературы; даже очарование Цицерона бледнеет перед этой страстной верой. Здесь мы встречаем горячие слова любви, исходящие от того, для кого эти церкви являлись ревностно защищаемыми чадами; яростные нападки на бесчисленных врагов; выговоры грешникам, отступникам и подрывающим христианское единство раскольникам; наконец, нежные увещевания и наставления.
И да владычествует в сердцах ваших мир Божий, к которому вы призваны в одном теле; и будьте дружелюбны. Слово Христово да вселяется в вас обильно, со всякою премудростью; научайте и вразумляйте друг друга псалмами, славословием и духовными песнями, во благодати воспевая в сердцах ваших Господу{1714}.
Здесь и великие изречения, которые повторяет и бережно хранит весь христианский мир: «буква мертвит, дух животворящ»{1715}; «худые сообщества развращают добрые нравы»{1716}; «для чистых все чисто»{1717}; «любовь к деньгам — корень всякого зла»{1718}. Здесь — и откровенные признания в собственных ошибках, даже собственном, на манер политического, притворстве.
Ибо, будучи свободен от всех, я всем поработил себя, дабы больше приобресть: для иудеев я был как иудей… для чуждых закона — как чуждый закона… Для всех я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых. Сие же делаю для Евангелия, чтобы быть соучастником его{1719}.
Эти послания сохранялись и часто публично зачитывались теми общинами, которым они были адресованы. К концу первого века многие из них приобрели широкую известность; Климент Римский ссылается на них в 97 г., Игнатий и Поликарп — вскоре после этого; постепенно они становились частью изощренной теологии Церкви. Подвигнутый на служение своим омраченным духом и раскаянием, а также преображающим узрением Христа, испытавший, возможно, влияние стоического и платонического отрицания матери и плоти как зла, вспоминая, может статься, иудейские и языческие обычаи приношения в жертву «козла отпущения» за грехи народа, Павел явился творцом теологии, лишь самые смутные намеки на которую можно найти в словах Христа: каждый человек, рожденный женщиной, наследует первородный грех Адама и может быть спасен от вечных мучений только благодаря искупительной смерти Сына Божия{1720}[118]. Подобная концепция куда легче усваивалась язычниками, чем евреями. Египет, Малая Азия и Эллада издавна веровали в богов Осириса, Аттиса, Диониса, которые умерли ради спасения человечества; такие титулы, как Сотер (Спаситель) и Элевтерий (Освободитель) были достоянием этих божеств; а слово Купоз (Господь), употреблявшееся Павлом по отношению к Христу, являлось термином, обозначающим в сирийско-греческих культах умирающего искупителя Диониса{1721}. Язычники Антиохии и других греческих городов никогда не знали Христа во плоти, они могли признавать его только тем же образом, как признавали своих богов-спасителей. «Смотри, — говорил Павел, — я открою тебе тайну»{1722}.
117
Из них аутентичными могут считаться Послания к Галатам, Коринфянам и Римлянам; вероятно, к этому же разряду следует отнести и Послания к Фессалоникийцам, Филиппийцам, Колоссянам и Филемону; возможно, даже Послание к Эфесянам (Guignebert.
118
Древние евреи наряду с ханаанеями, моавитянами, финикийцами и другими народами знали обычай принесения в жертву ребенка, даже любимого сына, чтобы успокоить разгневанные Небеса. С течением времени в качестве субститута мог выступать осужденный преступник. В Вавилонии его облачали в царские одежды (тем самым он изображал сына царя), затем бичевали и вешали. Схожее жертвоприношение имело место на Родосе на празднике Крона. Принесение в жертву ягненка или козленка на Пасху являлось, вероятно, цивилизованным смягчением древнего человеческого жертвоприношения. «В день искупления, — говорит Фрезер, — еврейский первосвященник возлагал обе руки на голову живого козла, признавался над ней во всех несправедливостях детей Израиля и, переложив тем самым грехи народа на это животное, изгонял его в пустыню» (Frazer, Sir. J.