Он на мгновение замолчал, словно сосредотачиваясь, и заговорил снова:
– Дальше – ты знаешь. Нашлись люди, которые оказали мне доверие. Они многим рисковали, я понимал это, был им искренне благодарен, но больше не думал, что для меня их помощь – благо. Оставаясь здесь, с тобой, я дошел до того, что не хотел возвращаться, но… уже не мог этого не сделать. Я был заложником своей жизни, и тогда это ощущалось сильнее, чем когда-либо прежде. С каким сожалением я уезжал… и в еще более растрепанных чувствах, чем до поездки сюда. Я не мог сам себе честно признаться в истинной цели моих поступков и желаний. И у меня не было честного ответа для тебя. Но даже если бы мне хватило сил быть откровенным, что я мог тебе предложить? Кем для тебя стать? Все, что мне приходило в голову, было или нелепо, или невозможно. Оставалось только предоставить тебя твоей жизни, а самому вернуться к своей. «Почему нет?» – думал я. Это было самое правильное и честное решение. Разве не так? – спросил он вдруг.
Маша опустила глаза и не ответила.
Дам Рён смотрел задумчиво.
– Не знаю, когда я осознал, что невольно замечаю все то русское, что вдруг возникало в поле моего зрения. Вопреки желанию и даже моим убеждениям. Когда стал вглядываться в европейские лица поклонников в зрительном зале, обращать внимание на изредка, но все же мелькающий в толпе трехцветный флаг, оборачиваться при звуках этой вашей невообразимой речи… В какой-то момент я понял, что это по-настоящему меня тревожит, раздражает, доставляет большие неудобства, – внезапно он улыбнулся, – знаешь, этой осенью, к первому сеульскому концерту твои соотечественники собрали пятьсот килограммов риса. Больше были только рисовые венки16* из США и Японии.
Маша не смогла скрыть удивления.
– Тебе подарили пятьсот килограммов риса?! – тихо воскликнула она.
– На самом деле гораздо больше – около семи тонн.
– Господи, зачем тебе столько? Тебе дарят рис?! Это… так принято, чтобы артисты не голодали?
Дам Рён засмеялся, почти неуловимым, скользящим движением проведя ладонью по усталым глазам.
– Я начинаю сомневаться, что ты так уж много знаешь обо мне, – сказал он. – Нет, чаги, я не буду есть этот рис. Его собрали от моего имени для благотворительных целей и отвезли туда, где он нужен детям-сиротам, старикам или бездомным.
Маша прикусила губу, поняв, что попала впросак. Неожиданно она почувствовала, что ее щеки снова начинают гореть. Собеседник не отводил от нее взгляда, но она не могла понять его истинного выражения – Дам Рён смотрел прямо и спокойно, как человек погруженный глубоко в себя. Ее же беспокойный взгляд замер на лежащих перед нею конвертах. Молодой человек тоже посмотрел на них и дотронулся до фотографии.
– В конце июля, вернувшись из Японии, я сказал господину Паку, что поеду в Санкт-Петербург. Он выслушал меня без возражений и без удивления. Иногда мне нелегко с ним, но, должно быть, он действительно понимает меня лучше, чем я сам. Он сказал, что хочет сначала разузнать о тебе. Его доводы были разумны: прошло три года, ты могла уехать, выйти замуж, могла стать совсем другим человеком. Я… да, так и есть, я смалодушничал и согласился. Он планировал пробыть здесь не больше одного-двух дней, но вернулся только через две недели. Он пришел в студию, улыбался, был со всеми приветлив, но едва поймав его взгляд, я немедленно прервал работу и сел к нему в машину. Мы ехали в полном молчании, пока не свернули на безлюдный берег под одну из опор моста Чхонхо. Он сказал, что у него есть для меня единственная новость, которую я должен знать. После этого дал мне фотографию и заключение ДНК-теста. И принес свои извинения. Он признался, что его не заботила этическая сторона вопроса. Тест был сделан анонимно и, если бы его результат оказался отрицательным, я о нем никогда бы не узнал. Помимо свалившейся на меня информации больше всего я был впечатлен тем, с какой ловкостью он это проделал. Должно быть у него были мои волосы или ногти – признаюсь, я не стал это выяснять.
16
*