Этим дело не ограничилось. Примерно в то же время коммунистические партизаны южного Хэбэя, находившиеся под командованием Лю Бочэна и Дэн Сяопина, учредив еще в октябре 1939-го собственный банк, начали в больших масштабах печатать бумажные деньги, получившие широкое хождение на севере Китая. Это не могло не подорвать финансово-экономическую систему страны. Более того, именно в 1939 году Мао Цзэдун, по некоторым данным, стал регулярно продавать японцам секретную разведывательную информацию о положении дел на гоминьдановской территории.
Между тем 12 декабря 1939 года японская авиация впервые подвергла бомбардировке родную деревню Чана, Си-коу. Его отчий дом был разрушен, а его первая жена, Мао Фумэй, получив тяжелейшие ранения (на нее рухнула одна из стен), скончалась на следующий день. Ей было всего 57 лет. Чан был глубоко опечален, но не смог поехать на похороны. 13 декабря, узнав о ее кончине, он попросил Цзинго взять на себя все заботы о ее погребении. Похоронив мать, Цзинго установил на ее могиле плиту, на которой его почерком были выбиты четыре иероглифа: и сюэ си сюэ («кровь будет смыта кровью»).
Вместе с тем на фронте 16 декабря китайские войска достигли успеха, отбив у врага Кайфэн, правда, не смогли его удержать. И в конце концов, весной 1940-го, проведя 960 боев и 1340 мелких стычек, вынуждены были отступить почти по всей линии фронта, потеряв в результате 200 тысяч солдат и позволив японцам продвинуться вглубь страны еще более чем на 300 километров — до городка Ичан на реке Янцзы. Теперь до Чунцина врагу оставалось всего 500 километров. Но армия микадо не могла их преодолеть; фронт стабилизировался, и никакого генерального наступления на Сычуань и Чунцин японцы предпринимать не стали. Они лишь продолжили бомбить китайскую столицу, совершив в 1939–1941 годах 268 авианалетов и превратив Чунцин в город, подвергшийся самым интенсивным бомбардировкам в мировой истории[90].
А Чан Кайши тем временем, в январе 1940 года, начал новые переговоры с представителями компартии о полном территориальном размежевании в тылу японских войск. Широкомасштабная война с Мао ему была совсем не нужна. Это, кстати, спустя много лет, в 1970-е, поняли даже советские историки, относившиеся к Чан Кайши негативно. Но и они не могли не признать, что в конфликтах компартии и Гоминьдана в 1939–1940 годах Чан был не виновен. Во-первых, от ссор со Сталиным он ничего не мог выиграть, так как при всех «за» и «против» СССР по-прежнему оставался главным поставщиком вооружения в Китай, а во-вторых, Чан не мог не учитывать, что в то время в Нанкине быстрым ходом шло оформление режима Ван Цзин-вэя, которому развал единого антияпонского фронта был на руку. (Марионеточное правительство Ван Цзинвэя будет образовано 30 марта 1940 года.)
Переговоры шли тяжело, и только в середине июля 1940 года Чан Кайши и Чжоу Эньлаю, вновь представлявшему КПК, удалось, казалось, достичь соглашения, согласно которому все коммунистические войска, находившиеся к югу от старого русла Хуанхэ, должны были быть отведены на север.
Но именно в то время, в июле, Молотов получил предложение японского посла в СССР заключить соглашение о нейтралитете, по существу направленное против Китая: посол разъяснил, что «нейтралитет» означает отказ СССР от «предоставления помощи чунцинскому правительству». Молотов, не краснея, заявил японцу, что «все разговоры о <советской> помощи Китаю не имеют под собой почвы», хотя и не отрицал, что «раньше» СССР оказывал Китаю помощь «людьми, оружием и самолетами». Но, заметил он, «другое положение сейчас». Тем самым второй после Сталина человек дал смертельным врагам Китая понять, что Москва не против обсудить за спиной Чан Кайши соглашение с Токио.
Молотов знал, что говорил — похоже, кремлевский вождь стал тогда склоняться к тому, чтобы в скором времени поменять партнера на Дальнем Востоке. По крайней мере, он начал все сильнее тормозить поставки вооружения в Китай.
Задержки с поставками, разумеется, вызывали у китайцев волнение. И в сентябре 1940 года советник китайского посольства в СССР Лю Цзэжун пожаловался в Наркомат иностранных дел: «Ни один вопрос, поставленный <нашим> послом в Наркомвнешторге[91], не решен. — Может быть, это является общим отношением к китайским делам. Наш посол Шао Лицзы[92]… ехал сюда с очень бодрым настроением, но в настоящее время он находится в сильно удрученном состоянии».
В не менее расстроенных чувствах пребывал и Чан Кайши. В начале сентября 1940 года он записал в дневнике: «Надо телеграфировать Сталину и спросить, что в конце концов <происходит>. (Он не ответил ни на телеграмму, переданную через посла Паня <Панюшкина> и главного советника, ни на письмо, переданное послом Шао. Получил ли он их, прочел ли? Напряженно думаю о китайско-советских отношениях, возможно ли вообще получение материальной помощи в этот момент.)».
90
Японцы бомбили город вплоть до августа 1943-го, пока поражения в войне на Тихом океане не отвлекли их внимание от Чунцина.
92
Шао Лицзы прибыл в СССР в качестве нового посла Китая 7 июня 1940 года. Он сменил Ян Цзе, ушедшего в отставку из-за разногласий с Чаном в вопросе о советско-финской войне. Через девять лет в Гонконге генерал Ян Цзе будет убит в результате покушения.