Но в декабре возникли новые столкновения между Новой 4-й армией и гоминьдановцами. В итоге 6 января 1941 года девять гоминьдановских дивизий атаковали штабную колонну Новой 4-й армии и в течение девяти дней боев, бывших «невиданно ожесточенными», полностью уничтожили ее. Е Тин был взят в плен, а Сян Ин — убит.
На следующий день Панюшкин вместе с новым военным атташе Василием Ивановичем Чуйковым, прибывшим в Китай под новый, 1941 год, и некоторыми другими советскими представителями встретились с Чжоу Эньлаем и Е Цзяньином (начальником штаба 8-й армии) для обсуждения инцидента. Все были смущены, никто не знал, как реагировать — начинать ли борьбу против Чан Кайши или нет. Боевой генерал Чуйков предложил по крайней мере в политической работе компартии «показать, что виновником всех событий является Ч<ан> К<ай>ш<и>», но Панюшкин не согласился. «Важно сохранить сотрудничество, — сказал он. — …Не следует ссылаться на имя Ч<ан> К<ай>ш<и>». Беседа вышла какой-то скомканной, и Панюшкин попросил Чжоу и Е не передавать Мао Цзэдуну их (представителей СССР) «личную оценку создавшегося положения». Собственно и передавать-то было нечего: никакой оценки они не дали.
25 января Панюшкин по приказу Сталина встретился с Чан Кайши, чтобы выяснить, будет ли тот продолжать войну против Новой 4-й и 8-й армий. По данным советских историков, Чан попытался уклониться от ответа, и советскому полпреду пришлось повторить вопрос три раза. Только после этого Чан пообещал все уладить миром. Однако сам Чан Кайши по-иному описывает эту встречу в дневнике: «Русский посол, исполняя приказ своего правительства, спросил меня об инциденте с Новой 4-й армией… Я резко его осадил… Он смущенно замолчал и ретировался». Еще Чан написал: «Стратегия китайских коммунистов заключалась в том, чтобы, используя помощь России Китаю как политическое оружие, подавить Центр (то есть ЦИК Гоминьдана. — А. П.) и антикоммунистическое течение. Их план можно назвать крайне глупой фантазией. <Тем не менее> с самого начала войны они хотели с помощью интриг сокрушить Центр, мечтая захватить власть». Вслед за тем Чан отдал приказ блокировать Особый район Шэньси — Ганьсу — Нинся, где находилось правительство КПК.
В этих условиях ждать новых военных контрактов с СССР было бессмысленно, и 2 февраля в письме Сталину, которое Чан передал с Качановым, отъезжавшим на родину[93], он подчеркнул значение уже не материальной, а лишь моральной поддержки Китая со стороны СССР. Он правильно оценил ситуацию. Поставки советского оружия в конце 1940-го — начале 1941 года были последними.
Ну что ж! В феврале 1941 года к отправке в Китай были уже готовы первые американские истребители, и Чан вполне мог рассчитывать на то, что Шенно удастся завербовать человек 250 летчиков США. Так что моральная поддержка со стороны Сталина Чана вполне устраивала.
Но неожиданно 13 апреля 1941 года поздним вечером Чан получил ужасную новость из Москвы: советское правительство, не поставив его в известность, подписало с Японией два документа — пакт о нейтралитете, в который была включена статья, по сути обязывавшая СССР не оказывать помощь Китаю, а также декларацию, по которой СССР признавал территориальную целостность Маньчжоу-Го, а Япония — Монголии. Это уже было нарушением всех моральных обязательств СССР. Тем более всего за два дня до того (!) Панюшкин заверял Чана, что, несмотря на визит в Москву японского министра иностранных дел Мацуока Ёсуке (прибыл 8 апреля), Советский Союз «не намерен по эгоистическим мотивам жертвовать интересами дружественной державы» и «советское правительство проявляет по отношению к Мацуоке лишь обычную дипломатическую вежливость».