Латтимора поселили в западном, живописном, квартале города, в особняке Т. В. Суна, расположенном на высоком берегу реки Цзялинцзян и пустовавшем без хозяина — Т. В. Сун, как мы помним, находился в Вашингтоне (до него в этом доме жил Керри). И хотя американский ученый придерживался весьма либеральных взглядов и даже неплохо относился к Мао Цзэдуну и другим вождям коммунистов, которых посетил в июне 1937 года, он быстро поладил с Чаном и Мэйлин. Генералиссимус и его жена не могли не оценить того, что Латтимор изо всех сил старался помочь им не только выбить как можно больше помощи из США, но и убедить Рузвельта признать Китай равноправной великой державой. Он горячо сочувствовал как китайской войне против японского империализма, так и вообще национально-освободительной борьбе Китая. Но на соответствующие предложения Латтимора Рузвельт отвечал молчанием, не желая конфликтовать со своим главным союзником — Великобританией, опасавшейся, что предоставление статуса великой державы Китаю может после войны привести к усилению национально-освободительного движения в Индии, находившейся в колониальной зависимости от нее.
Между тем в октябре 1941 года в Чунцин прибыла американская военная миссия во главе с генералом Джоном Магрудером, чтобы контролировать поставки по ленд-лизу. С этим генералом, бывшим когда-то военным атташе посольства США в Пекине, так же, как с Оуэном Латтимором, у Чана и Мэйлин сложились деловые отношения.
Магрудер пробыл в Чунцине вплоть до июня 1942 года, а вот Латтимор уехал уже в середине января 1942-го. «Зная Чан Кайши лично, — вспоминал Латтимор спустя много лет, — я до сих пор считаю, что он был великим человеком. Он безусловно не был святым, но равным образом не являлся и законченным злодеем. Это был не только патриотически настроенный человек, но и революционер. Он хотел изменить китайское общество… <Но> его менталитет был в какой-то мере отсталым… полуфеодально-милитаристским и полусовременным».
С этой оценкой трудно не согласиться. Так же, как и с утверждением Латтимора о том, что даже во время антияпонской войны Чан Кайши не смог стать диктатором в полном смысле этого слова, несмотря на то что война требовала максимальной централизации власти. Чан был просто не в состоянии подчинить себе всех местных милитаристов и, «будучи китайским военным политиком, взошедшим на вершину власти… должен был балансировать между фракциями» как в партии, так и в армии.
Как мы помним, у Чана не всегда получалось контролировать даже свою семью. Интересно, что он вел серьезные беседы с Латтимором только тогда, когда Мэйлин уходила спать. А до того, сидя в кресле, в основном молчал, наблюдая за тем, как его самоуверенная супруга монополизирует беседу.
С сыновьями, однако, он вел себя очень властно, хотя, как мог, проявлял о них отеческую заботу. Так, еще до начала Второй мировой войны он испугался за младшего сына, учившегося, как мы помним, в Мюнхенской офицерской школе: ухудшение отношений с нацистской Германией могло привести к тому, что Вэйго, как в свое время его старший брат в СССР, мог стать заложником. И когда тот окончил школу, Чан тут же потребовал, чтобы он немедленно уехал в Америку. Там Чан нашел для него место в летном училище на военно-воздушной базе Максвелл Филд (штат Алабама). Вэйго мог покинуть рейх в середине сентября 1939 года, через две недели после германского вторжения в Польшу[97]. И вскоре стал первым китайцем, зачисленным в это училище, Максвелл Филд. Через некоторое время, однако, он по настоянию американцев переехал на другую военную базу — в Форт-Ноксе (штат Кентукки), где делился с американскими коллегами знаниями, полученными в Германии. Вернулся он в Китай 27 октября 1940 года.
По требованию Чана в Гонконг встречать его приехал Цзинго, который не видел брата 15 лет. Он повез Вэйго в гостиницу, где они все ночь пили пиво и общались. На следующий же день Цзинго проводил его к «маме» Мэйлин, находившейся в том же городе на лечении.
97
Вместе с ним из Германии уехали около тридцати китайских студентов и курсантов, в том числе сын Кун Сянси — Луис, отправившийся в Шотландию.