— Вроде я больше похож на отца <то есть Чан Кайши>.
Вновь расхохотавшись, Дай Цзитао спросил:
— Ну тогда закончим на этом?
Больше Вэйго вопросов не задавал. Но, возвращаясь домой, подумал: «В конце концов, и отец и дядя великие люди, быть сыном любого из них почетно».
Ни Мэйлин, ни Чану он об этом разговоре ничего не сказал.
Между тем в середине ноября 1941 года до Чана дошли тревожные известия о том, что Рузвельт выразил готовность договориться с японскими «карликами», уладив спорные вопросы миром. Генералиссимус был потрясен: ведь все, казалось, шло к американо-японской войне, тем более что в июле президент США даже заморозил японские активы в американских банках. А тут вдруг Рузвельт стал рассуждать о модус вивенди (временном мирном сосуществовании) с Японией! Даже Черчилль выразил удивление, написав Рузвельту: «Конечно, это Ваше дело, и мы безусловно не хотим дополнительную войну. Но есть один вопрос, который нас волнует. Как насчет Чан Кайши? Не сидит ли он на очень строгой диете? Мы беспокоимся о Китае. Если они потерпят поражение, опасность для всех нас возрастет в огромной мере».
Чан, конечно, не знал о секретной телеграмме Черчилля Рузвельту, а потому, почувствовав, что либеральный Запад его предает, впал в настоящую истерику. Он попросил Латтимора послать срочную телеграмму в Вашингтон о том, что «опора на Америку — основа всей его национальной политики». При этом намекнул на то, что, если Рузвельт помирится с японцами, это навсегда подорвет престиж США в Китае так же, как закрытие Бирманской дороги подорвало престиж Англии. Кроме того, попросил предупредить Рузвельта, что американо-японская разрядка усилит режим Ван Цзинвэя, ослабив позиции китайского национального правительства. Латтимор сообщил Керри, что он «на самом деле никогда не видел Чан Кайши в таком возбуждении».
Беспокойство Чан Кайши не ослабевало вплоть до того момента, пока в четыре часа утра 8 декабря 1941 года его не разбудил телефонный звонок заместителя заведующего отделом пропаганды Центрального исполкома Гоминьдана Холлинггона Дуна, того самого, кто в начале 1906 года был его учителем в уездной школе в Фэнхуа. Дун сообщил важнейшую новость: три часа назад японская авиация атаковала военно-морскую базу США Пёрл-Харбор на Гавайях. Жесточайная бомбардировка длилась 2 часа 12 минут, потоплены пять линкоров и три крейсера, уничтожены 177 самолетов, убито более двух тысяч военнослужащих и еще свыше двух тысяч человек — ранены или пропали без вести. Почти одновременно японцы напали на английские колонии Гонконг, Британскую Малайю и Сингапур.
Как ни ужасны были жертвы, Чан не мог не почувствовать облегчения: ведь в войну с Японией вступали мощнейшие державы — США и Великобритания. А это означало, что победа над жестоким врагом становилась близкой и что Китай, встав в один ряд с союзниками, мог наконец-то обеспечить себе статус великой державы.
В волнении Чан поставил на граммофон одну из своих любимых пластинок — «Аве Мария» («Радуйся, Мария») Иоганна Себастьяна Баха и Шарля Гуно и, сев в кресло, слушал, испытывая блаженство. А когда эта пластинка закончилась, заменил ее другой — тоже «Аве Мария», но Франца Шуберта. Он любил оба произведения.
Спешить уже было некуда: судьба Китая отныне решалась на фронтах Тихоокеанской войны.
Игры с Рузвельтом
Как ни прекрасна была музыка, долго наслаждаться ею Чану не дали. Все ждали его реакции, а потому уже через четыре часа в своем городском офисе он созвал экстренное заседание Постоянного комитета ЦИК Гоминьдана, на котором было принято решение немедленно обратиться к США, Великобритании и СССР с предложением создать военную коалицию, заключив союзный договор и объявив совместную войну Германии, Италии и Японии. Во второй половине дня Чан передал соответствующие предложения американскому и советскому послам[98], а с Панюшкиным даже провел отдельную беседу, пытаясь убедить его (а через него — Сталина) в необходимости нанести превентивный удар по Японии. Понятно, что разговор с Панюшкиным не получился: за три дня до того советские войска только начали контрнаступление под Москвой, и одновременная война с Японией Сталину могла привидеться только в кошмарном сне. Поэтому вечером, проводя заседание Военного совета, Чан пригласил на него военных атташе только посольств США и Соединенного Королевства, заявив им, что Китай разделит с их странами все невзгоды войны. Он также предложил организовать совместное военное командование под руководством Соединенных Штатов.
98
Английского посла не было тогда в Чунцине; он получил это предложение на следующий день.