Обида прошла, но стремление к независимости у Мэйлин осталось. «Не думаю, что женитьба должна нивелировать или абсорбировать чью-либо индивидуальность, — написала она американской подруге в конце января 1928 года. — Поэтому я хочу быть сама собой, а не только женой генерала».
И ей удалось добиться своего. Ее характер оказался сильнее характера Чана. В конце февраля, проведя некоторое время в больнице на курорте Таншань близ Нанкина и более или менее оправившись от болезни, Мэйлин начала играть важную роль в нанкинском правительстве: прежде всего как главный советник и наиболее приближенный секретарь Чан Кайши. Через год же Чан сделал ее членом Законодательной палаты, занимавшейся подготовкой проектов законов для всей страны. (Помимо нее в этой палате заседали еще две женщины, все остальные были мужчины[37].)
Чан просто не мог без нее обойтись. Он не только стал брать ее с собой на заседания различных палат и дипломатические рауты, но и в военные походы. «Он был по уши влюблен, — вспоминал бывший американский разведчик Джеймс М. МакХью. — Временами он бросал на нее взгляды, полные очевидной гордости и обожания, и то и дело ласково сжимал ее руку». И страшно ревновал, особенно когда она говорила с кем-нибудь по-английски, а он не понимал ни слова.
Помимо содействия Чану в делах государства Мэйлин включилась и в разработку планов архитектурного развития новой столицы, помогая своему бывшему другу Лю Цзивэю, с июля 1928 года исполнявшему обязанности мэра Нанкина. Лю развернул широчайшее строительство, деньги в которое стало вкладывать не только правительство, но и почувствовавшие выгоду шанхайские и иностранные бизнесмены. «Я вижу, что здесь надо многое сделать, и я готова сделать все, что могу», — писала Мэйлин подруге. Она стала собирать средства для строительства военного госпиталя, детского дома для сирот борцов за революцию и клуба молодых воинов.
Ощутившая свою значимость не только в жизни мужа, но и страны, Мэйлин, наконец, обрела, по ее словам, «необъяснимое спокойствие и уверенность». Время от времени ее, правда, продолжали терзать депрессии, но ее волевая натура помогала ей преодолевать кризисы. В целом она была счастлива. «Я многократно благодарю Бога за то, что он послал мне два величайших подарка, которые может иметь женщина: возможность раствориться в великой Воле и мужа, верящего в то же, во что и я», — писала Мэйлин.
Конечно, ей не хватало детей, и это порой усугубляло ее депрессивное настроение. У каждой из женщин Чана было по ребенку: у первой, Фумэй, — сын Цзинго, у второй, Ечэн, — приемный сын Вэйго, у третьей, Дженни, — приемная дочь Пэйпэй, а у нее — никого.
Старший сын Чана — Цзинго, правда, жил вдали от матери и отца, в Советском Союзе, куда, как мы помним, приехал шестнадцатилетним юношей в ноябре 1925 года.
В Университете трудящихся Китая имени Сунь Ятсена (УТК) у него от множества революционных книг голова пошла кругом, и по рекомендации своего близкого друга Шао Чжигана, младшего сына знакомого нам Шао Лицзы (бывшего тогда секретарем Чан Кайши[38]), он вступил в комсомол. Начал выполнять ответственные партийные поручения, вошел в редакционный совет стенной газеты «Хун цян» («Красная стена»), а в апреле 1927 года был настолько потрясен шанхайским переворотом, что на университетском митинге отрекся от своего отца-палача. А потом подписал письмо отцу, написанное, очевидно, сотрудниками университета или работниками Исполкома Коминтерна. В письме были такие строки: «Я знаю только революцию и больше не знаю тебя как отца… Я твой враг… Извини, пожалуйста, но мы легко разделаемся с тобой».
Дальше — больше. Одним из первых среди студентов-китайцев Цзинго вступил в члены троцкистской организации, в рядах которой проявил заметную активность. Однако после разгрома организации советской политической полицией (ОГПУ) в ноябре 1927 года резко отошел от оппозиции: по словам его сотоварища, троцкиста Ци Шугуна, Цзинго просто «испугался троцкистской нашей активной работы». По совету некоторых сокурсников Цзинго написал официальное заявление о разрыве с троцкистами.
В Москве в конце 1926-го или начале 1927 года он женился на молоденькой студентке Фэн Фунэн (псевдоним — Нежданова). Она была дочерью Фэн Юйсяна, так что этот брак был выгоден и Чану, и Фэну: они становились сватами. Но через несколько месяцев, в конце 1927 года, Цзинго порвал с женой, что объяснялось просто: маршал Фэн ведь тоже оказался палачом, а жена Цзинго, ничего не понимавшая в политике, отца осуждать не захотела. 25 мая 1928 года вместе с братом Фэн Хунго (тоже, кстати, бывшим сторонником Троцкого) и младшей сестрой Фэн Фуфа (и тот, и другая также учились в УТК, псевдонимы — Собинов и Собинова) она уехала в Китай. Цзинго же откомандировали в Ленинград, в Военно-политическую академию (ВПА) имени Н. Г. Толмачева.
37
В гоминьдановском правительстве вообще было мало женщин — 2,75 процента. Больше всего, как ни странно, их насчитывалось в Военном министерстве: двадцать две женщины.