Он много рассказывал ей о своей жизни, которая состояла из борьбы с нищетой, с неблагоприятным окружением, со своим собственным характером, потому что в юности он был угрюм, застенчив, порывист и несдержан. Напрямую он этого, конечно, не рассказывал, но Амалия и так догадалась – по описанию реакций людей, которые в то время сталкивались с Фредериком. Художники одного возраста обычно легко становятся друзьями, особенно когда речь идет о единомышленниках; Фредерик же рассорился со всеми, с кем только мог, а с некоторыми – из-за сущих пустяков. Даже когда он безуспешно пытался выучиться на врача, он все равно продолжал лелеять мечту об искусстве, которое представлялось ему единственной деятельностью, достойной человека; и оттого, когда он увидел настоящих художников вблизи и понял, какую жизнь они ведут, они жестоко его разочаровали.
– Я думал, люди искусства не такие, как все. Я думал, они лучше, выше… Вы понимаете меня? А оказалось, что на самом деле они еще хуже… Как они интригуют, чтобы получить заказ от государства или медаль на выставке, как толкаются локтями, как обливают грязью конкурентов, как втираются в доверие к тем, кто может быть им полезен… А ведь некоторые из них – просто болваны! Мне встречался один именитый художник, который даже не знал, кто такой Веласкес…
В общем, Фредерик пережил крушение надежд, потом в пух и прах разругался с Бревалем и уехал из Парижа, чтобы начать новую жизнь. Но если он разочаровался в людях искусства, то само искусство манило его по-прежнему. Он продолжал рисовать каждый день и мечтал, что когда-нибудь свершится чудо и его талант признают. Но Амалия, кое-что понимавшая в искусстве, видела его рисунки и понимала, что они просто очень хороши, но не более того. Миллионы людей умеют рисовать, и тысячи из них рисуют очень хорошо, но мало кто добивается успеха на этом поприще, а в веках остаются и вовсе единицы. Фредерик родился в Руане, и Амалии казалось, что в его манере есть нечто от Жерико[14], который тоже там жил. Но такая живопись, с ее точки зрения, с приходом импрессионистов уже потеряла интерес. «Возможно, его картины будут иметь успех из-за скандальной славы, которой оказалось окружено его имя… Но максимум, что после него останется, – пара картин в каком-нибудь провинциальном музее, да хотя бы в том же Руане». Однако ей вовсе не хотелось обижать Фредерика. Она видела: он жаждет ее похвалы, и хвалила его работы за точность рисунка и смелость колорита – то, в чем он действительно был силен. Но Фредерик во всем, что касалось Амалии, был чувствителен до чрезвычайности, и от него не укрылось, что ее отзывы продиктованы скорее вежливостью, чем искренним восхищением.
Однажды он проснулся в половине шестого утра и задумался об Амалии, о ее портрете, о картинах, о Бревале, о живописи вообще. Мысли текли нескончаемым потоком, вовлекая в него все новые и новые темы для размышлений, и, засыпая, Фредерик в полудреме думал уже об острове, о маяке, о таинственном Мэтре, который, по словам Амалии, приплыл на яхте. И внезапно он вспомнил.
– Конечно, вы очаровательно нарисовали мою яхту, мэтр… Но море, мне кажется, должно быть тут другого оттенка… Вы знаете, что вода во всех морях кажется разной, не так ли?
Это был тот же самый голос, который Фредерик слышал на маяке, – один в один; и обладатель его когда-то разговаривал с Бревалем в мастерской художника. Старик, который среди прочего был известен тем, что люто ненавидел слово «очаровательно» («Очаровательно! Чертовы идиоты критики, и публика вслед за ними, повторяют это слово чуть ли не в каждой второй фразе, а ведь это вранье! В настоящем искусстве нет и не может быть ничего очаровательного!»), ответил что-то вроде:
– Ну, Мэтр, вам не угодишь!
Фредерик подпрыгнул и сел на кровати, лихорадочно соображая. Весь его сон как рукой сняло. Точно, Бреваль рисовал чью-то яхту; хозяин пришел смотреть на картину, и было это, когда Фредерик только-только начал учиться у старика. Он даже не мог вспомнить, как собеседник Бреваля выглядел: молодой или старый, блондин или брюнет? Все напрочь стерлось из памяти, кроме слов о том, что оттенки воды в разных местах смотрятся по-разному; Фредерику тогда показалось, что это глупость, но теперь он был склонен думать, что незнакомец был прав.
14
Теодор Жерико (1791–1824) – французский живописец, уроженец Руана. В музее этого города хранится большая коллекция его работ.