Голодные люди продолжают растаскивать зерно, прячут пли собирают его в подолы, чтоб унести с собой, разбрасывают мешки с рисом, кукурузой, фасолью. Склад превратился в хаос. В лавке царит такое же неистовство, люди выбрасывают на улицу разные товары.
Солдаты все ускоряют шаг. А прапорщика Вьегаса преследует одна мысль: к худу или к добру то, что именно его послали на подавление мятежа? Поравнявшись с толпой, он вдруг видит сержанта полиции, который полез в драку с кем-то из толпы. Собираясь прийти на помощь сержанту, он отдает солдатам приказ остановиться. Толпа настолько возбуждена, что не замечает появления солдат. Прапорщик, оказавшись в самой ее гуще, не может протиснуться к сержанту полиции, чтоб помочь ему. Вьегаса охватывает такая бешеная ярость, что он теряет над собой контроль и, раздавая удары направо и налево, пытается силой, с помощью пистолета проложить себе дорогу в толпе. Когда после отчаянных усилий ему все же удается приблизиться к сержанту полиции, он видит: Маниньо сидит на сержанте верхом. Это уже слишком. Вьегас окончательно выходит из себя: прицелившись из пистолета, он закрывает глаза и с наслаждением спускает курок. Пуля насквозь прошивает тело Маниньо.
Почти одновременно на другой стороне улицы капрал, наблюдавший там за порядком, решил помешать какой-то старухе наполнить подол кукурузными початками и оттолкнул ее прикладом винтовки. В ужасе обернувшись, она инстинктивно схватилась за штык и отвела его от себя. Капрал, поскользнувшись на мостовой, упал. Стремительно вскочив на ноги, он опять покачнулся и случайно угодил штыком в проходившего мимо с коробкой консервов ребенка. Вскрикнув, малыш, корчась от боли, попятился, упал ничком. Толпа замерла от ужаса, потом отпрянула. Неподвижно, с распоротым животом, точно освежеванное животное, лежал ребенок в огромной луже крови. Отчаяние словно приковало людей к месту. Началась паника. Все бросились кто куда, окольными путями пробираясь к дому. Улицы опустели, занавески были плотно задернуты, только солдаты и полиция оставались на своих местах.
Растоптанные початки кукурузы, зерна фасоли и рис, высыпавшиеся из разорванных мешков, палки и камни, выбитые из мостовой, лужи крови и огромная тоска, опустившаяся на город, оставили свой след на его улицах. Черные знамена, точно траурный креп, покрывали эти трофеи только что разыгравшейся трагедии.
49
На похороны Маниньо и ребенка собрался весь город. В ужасном настроении вернулась оттуда нья Венансия. Сняв мантилью, она бессильно опустилась в кресло. Чего хорошего ждать от жизни, если честных людей ни за что ни про что бросают в тюрьму, устраивают повальные обыски у них в домах? Город словно облачился в траур. Почему человек здесь, на своей родине, обречен на столь убогое существование?
Она теперь одна — нет рядом с ней близких, друзей и знакомых. Повсюду страдание и тревога, отчаянная, суровая борьба за жизнь. Даже голод был уже не самой большой трагедией.
Размышляя над обрушившейся на Острова трагедией, Венансия вздыхала: «О господи! Моя горемычная родина!»
Ей оставалось одно — бежать в Лиссабон. Душе человека нужен покой. Едва оказавшись в лабиринте большого города, она его обретет. И горе забудется, точно дурной сон.
На комоде лежало письмо Жуки. Хвастливое, как обычно, оно содержало признания в любви пятидесятилетнего, пылающего страстью мужчины. «Венансия, здесь в Лиссабоне, этой жемчужине Тежу[13], я сгораю от любви к тебе». Она только диву давалась. Они всегда были с ним друзьями, чуть ли не с детства, еще когда учились в лицее. И семьи их тоже были дружны. Это же просто нелепость! Письмо было настолько неуместным, что она никому не отважилась бы его показать. Оно причиняло ей боль. Выйти замуж за Жуку? С нее вполне хватит первого брака, вызвавшего у нее настолько сильное разочарование, что она поклялась себе впредь навсегда остаться независимой. А уж если и выйти замуж, то уж никак не за Жуку. И потом, к чему все это приведет? Затеряться в Лоренсу-Маркише, где зеленомысцев и за людей-то не считают, где ядовитый расизм жалит, точно злая змея? Ни за что на свете. Она родилась, чтобы быть свободной. Не без горечи Венансия пришла к такому выводу. Однако, чтобы немного успокоиться, прийти в себя, забыть обо всем, неплохо бы съездить в Лиссабон.