Сергей, я тебя не люблю, но жаль «То до поры, до времени…»
Подумала, потом аккуратным почерком в конце добавила: «писала пьяная».
Да, так было тогда, в тот далекий день, а сегодня она трезвая, смертельно трезвая! Закрыла дневник и положила сверху на письма.
«Но что-то не так. Не должно быть так… Напоследок хочется совсем другого, а не просто прочитать пьяные строки, свои сумрачные мысли», — решила она, протянула руку к стопке бумаг и наобум вынула письмо. Прочла первые попавшиеся строки:
«Так живу скучно, только работаю. Иногда выпиваем, но не всегда. Я очень сейчас занят. Работаю вовсю, как будто тороплюсь, чтоб поспеть. Рад очень, что вам понравилось в селе. Ведь оно теперь не такое. Ужас как непохожее.
Целую вас и люблю. С. Есенин»
Галя зажмурилась, затем открыла глаза.
«Так лучше. Словно письмо мертвеца к другому мертвецу, пока еще живому, — подумала она. — Можно представить, что есть другой мир, немного похожий на наш, может, только более унылый, и Сережа, жалуясь на скуку, работает там, пишет стихи и… ждет меня. Ведь он меня любит — об этом говорят его слова в конце письма».
Аккуратно положила письмо на место. Посмотрела на наган, лежащий на столе.
«Все так просто. Взять его в руку, приставить к виску… Нет, некрасивая буду лежать в гробу, лучше в сердце. Удар свинца — и в небытие…»
Представила, как от выстрела кровь зальет бумаги, которые так бережно собирала, и это ей не понравилось. Встала, набросила пальто, взяла извозчика и поехала на Ваганьковское кладбище.
Стояла чудная зимняя погода с легким морозом, окрасившим Галины щеки слабым румянцем. Народу на улицах было много, детвора тащила санки, собираясь на ближайшую горку. Дышалось легко, но на сердце у Гали было неспокойно: она никогда не меняла принятого решения, так будет и в этот раз.
«Можно повременить, выждать, пока исполнится год со дня смерти Сережи, но тогда здесь будет людно и могут помешать, — подумала она, проходя сквозь кованые ворота и кивнув сторожу, выглянувшему из будочки. — А хуже всего томиться этой мыслью, словно приговоренный к смерти. Я тоже не железная, могу дрогнуть — и тогда всю оставшуюся жизнь буду презирать себя за малодушие».
Недавно выпавший снег накрыл кладбище белым ковром, и ей пришлось протаптывать тропинку к могиле. Ноги промокли.
«И мне их уже никогда не высушить», — подумала она, останавливаясь возле могилы. Достала заранее заготовленную записку и еще раз прочитала: «Самоубилась здесь, хотя и знаю, что после этого ещё больше собак будут вешать на Есенина. Но и ему, и мне это будет всё равно. В этой могиле для меня всё самое дорогое, поэтому напоследок наплевать на Сосновского[21]и общественное мнение, которое у Сосновского на поводу».
Достала папиросу, закурила. Никогда табачный дым не был так приятен, как сейчас. Хотелось курить папиросу за папиросой, но она сочла это малодушием и после второй перешла к исполнению намеченного. Достала наган… Но вдруг у нее возникла одна мысль, и она, сунув его в карман, написала на коробке из-под папирос:
«Если финка будет воткнута после выстрела в могилу, значит, даже тогда я не жалела. Если жаль, заброшу её далеко…»
Достала наган, в левой руке держала финку — один из немногих подарков Есенина. В перчатках было неудобно, и она, сняв, спрятала их в карман.
«Как глупо! Будто они могут пригодиться мне в будущем, — подумала она. Металл слегка прилипал к пальцам. — Все так прозаично, просто. Выстрел — и меня не будет. Все вокруг останется, а меня не будет. Я буду лежать на снегу и остывать, и ничего от этого не изменится, все будет идти своим чередом… Только меня уже не будет».
Предательские мысли заставили руку дрогнуть, пальцы задрожать, и Галя не стала больше тянуть. С мыслью «Я иду к тебе, Сергуня!» она нажала на курок. Осечка. Она слышала, что с наганом это бывает крайне редко, а вот сейчас случилось. Видно, судьба давала ей шанс одуматься. Она нацарапала на коробке папирос «1 осечка» и не изменила своего решения, хотя внутренний голос убеждал, что даже приговоренных к смерти второй раз не расстреливают, оборвавшихся висельников не вешают. Но она знала, в отличие от внутреннего голоса, что это неправда: в подвалах ЧК расстреливают до конца, без шансов на спасение. Вторая осечка вызвала удивление, третья — раздражение.
21
Лев Сосновский был одним из организаторов травли С. Есенина на страницах московских газет.