Трэйн начал улыбаться гораздо чаще: его ансамбль с каждым днем звучал все лучше. Кюн был чутким и тонким пианистом, в то время как Тайнер был не менее чутким, но более мощным и исполнял свой аккордовый аккомпанемент гораздо ближе к тому, что хотел слышать Колтрэйн. Дэвис, интенсивный свинговый басист, превосходно знающий гармонию, вписывался в ритм-группу с большим искусством и сноровкой, следуя близко к соло лидера и давая ему прочную, гибкую поддержку.
Но Джон Колтрэйн улыбался далеко не всегда. Во всяком случае не так, как он обычно улыбался слушателям. Внимательно слушая свой ансамбль, он испытывал — несмотря на улучшения — некоторую неудовлетворенность. Тайнер и Дэвис были уже в порядке, ЛаРока — подвижный и свинговый, но все-таки недостаточно сильный, недостаточно мощный. Не то что Филли Джо Джонс во времена сотрудничества Трэйна с Майлсом. Трэйну нравился его звук, но его независимость он вряд ли одобрил. Другое дело — Джимми Кобб или Элвин Джонс, о которых Джон постоянно думал.
Но Джимми Кобб все еще работал с Майлсом, а Элвин Джонс сидел в тюрьме.
Джеральд МакКивер вышел из тюрьмы.
Его звали «Сплайби»[5], эта кличка, возможно, возникла благодаря звукам, которые он умел извлекать на различных заменителях барабанов. Он научился этому в тюрьму, где отбывал пятилетний срок за крану со взломом.
Здесь он постоянно развивал свое чувство ритма, слушая ночные джазовые программы и постукивая голыми пальцами по холодному металлу своей решетки.
МакКивер был тощим, безликим, подозрительно выглядевшим типом с холодными глазами бывшего вора, ожесточенным, враждебным, постоянно ищущим работы. Он проживал с матерью в задрипанном общественном комплексе, и ему не было дела ни до кого и до чего, за исключением двух человек:
Своей матери, которую он любил за ее доброту, и Джона Колтрэйна, которого он боготворил.
«Kind Of Blue» Сплайби слышал еще в тюрьме: соло Трэйна в «So What» захватило его: это было увлекательное и энергичное звукоизвлечение, но под невероятно строгим контролем рассудка над страстью, дисциплины, руководимой творчеством.
Однажды вечером МакКивер попал в один из ночных баров Гринвич Вилледжа. Он потягивал виски и слушал из автомата музыку Трэйна. Бармен, заметив это, сказал:
— Слушай, парень, если это тебе так нравится, ты можешь послушать его самого.
— Да ну?! Где же?
Бармен объяснил.
Через минуту Сплайби стоял в очередь возле «Джаз Галлери», через 20 — заплатил свои входные — 1 доллар 15 центов — и влился в толпу на галерке, в ту секцию бара, где можно просто слушать музыку, не заказывая выпивку. На сцене, в самом конце тоннелеобразного зала выступал квинтет Джона Колтрэйна. Музыканты, одетые в темные костюмы во вкусе их лидера, выглядели аккуратно и элегантно.
В выцветших джинсах и рубашке без двух пуговиц, в потертых ботинках со сношенными каблуками, бывший преступник чувствовал себя чужим, затерянным, ему было в высшей степени неловко И он недоумевал, что он тут делает. Ему казалось, что он выглядит более грязным, чем последний бродяга с Бауэри…
Пока Трэйн не начал играть.
Тема была «Summertime».
Сплайби МакКивер:
«Я сидел там…съежившись…крича, плача… Я чувствовал так много из того, что он говорил…и мне самому так много хотелось сказать миру…но я не знал, как это сделать! Он был… моим Богом».
Клуб закрыли в четыре, но Сплайби все еще был там. Когда Трэйн сыграл последнею мелодию, Сплайби пошел на сцену и сказал:
— Мистер Колтрэйн, вы — мой бог!
Колтрэйн посмотрел на бывшего преступника, глаза его наполнились состраданием, и он мягким голосом произнес:
— Пожалуйста, не называйте меня так.
— Я не могу иначе, потому что именно это вы заставили меня почувствовать, — ответил МакКивер и ушел.
На следующий день он принес с собой казу.
Это был маленький казу зеленого цвета, детская игрушка за 49 центов у Вулворта. Он сел на «галерку», как и вчера, но во время перерыва остался там и принялся играть на казу мелодии Колтрэйна. Он играл вариации баллады, которую так любил Трэйн: «I Want То Talk About You».
Снова он просидел до закрытия, затем поднялся на сцену поговорить с Джоном, но не рискнул больше называть его богом. Колтрэйн был растроган. Он понял, что Джеральд МакКивер, по сути дела, спасал свою израненную душу, когда назвал его богом, словно на католической исповеди каясь в своих грехах ему, Джону Колтрэйну.