— Когда это кончится, Артур? Где же конец?
— Не знаю, — сказал Толстяк. — А ты как думаешь, Джейсон?
— Артур, — сказал Джейсон, — я люблю эту страну. Я хочу, чтобы эта страна выжила в этой борьбе.
— Я тоже этого хочу.
— Что остается людям вроде нас, Артур?
— Что ты имеешь в виду?
— Что будет с нами, если мы только сами ей не поможем?
— Сами, — тихо повторил Артур.
— Да, — сказал Джейсон, — сами. — И снова молчание. — Я хочу действовать, Артур. Я устал руководить группами недоумков и псевдобунтарей, которые воображают, что мы боремся за право на свободную любовь и за право открыто распевать народные песни, в то время как мы выступаем за могущественную и долговечную Америку. Америка — вот за что мы дрались на войне. Америка — вот во имя чего мы рисковали жизнью. Что же, все это было напрасно, черту под хвост? Артур, мне нужна твоя помощь. Скажи, что ты мне поможешь. Скажи, что ты будешь работать со мной во имя того дня, который станет днем славы и торжества всех американцев, всей нашей страны.
Толстяк кивнул.
— Я с тобой, Джейсон, — сказал он. — Я помогу тебе.
Наконец Толстяк поднял трубку. В сентябре 1961 года он был первым, кому позвонил Джейсон, и сегодня тоже сначала он позвонил ему, и сознание того, что он пользуется таким уважением и доверием, что он так необходим для исполнения задуманного, наполняло его почти благоговейной радостью. Он быстро набрал номер мотеля «Магнолия» на Саймонтон-стрит и попросил соединить его с мистером Фортунато. Оператор позвонила в комнату, и Толстяк сказал:
— Сол?
— Здесь Сол, — ответил Фортунато.
— Это Толстяк. Мы выкатываемся.
— Понял, — сказал Фортунато и опустил трубку.
Из ванной появился Энди с двумя принесенными накануне небольшими матерчатыми сумками на «молнии», которые обычно берут с собой в короткую поездку. Он подождал, пока Толстяк положит трубку, и сказал:
— Ты оставляешь в аптечке свою зубную щетку или еще что-нибудь?
— Нет.
— Ничего?
— Ничего.
— О'кей, — сказал Энди и вышел.
Толстяк набрал телефон мотеля «Уотервью» на Перл-стрит. Когда Родис оказался на линии, он сказал:
— Рэйф?
— Да? — ответил Родис.
— Это Толстяк.
— Да?
— Мы выезжаем.
— Comprendo[3], — сказал Родис и отсоединился.
Он посидел с минуту, глядя на аппарат, затем усмехнулся, быстро подошел к туалетному столику, похлопал по застегнутой на «молнию» сумке и крикнул в сторону ванной:
— Эжен, поторопись. Звонил Толстяк. Мы выезжаем.
Бывали такие дни, когда с самого утра все шло шиворот-навыворот, и именно в такие дни Эймос Картер с тоской размышлял, как чертовски плохо, когда негр живет в Монрой-Каунти, штат Флорида, откуда рукой подать до Дейд-Каунти, да вдобавок еще с именем Эймос. В плохие же дни, когда с утра все шло из рук вон плохо, он предпочитал не слышать ни шуток, ни разной чепухи от любого белого, которого носит земля. А это воскресное утро было именно таким.