Выводя эти слова, Рене прекрасно сознает, что все его усилия могут оказаться тщетными, пропасть втуне. Но он должен рисковать, должен называть вещи своими именами. А имеет ли он на это право? Разбирается ли он в происходящем настолько, чтобы говорить столь убежденно? Он пишет:
«Конечно, сегодня легко сказать: виноват Бурак. Но на деле виноват каждый, кто знал, что Бурак-рационализатор и Бурак — представитель ОТК — одно и то же лицо. Легко сказать: виноват Навратил. Но виноват каждый, кто знал (так же, как и Навратил) о предостережении страшнинцев».
Это максимум, говорит себе Рене, на большее я не способен. Пусть хотя бы из этого люди извлекут для себя какую-то пользу. И заканчивает он свою повесть следующими словами:
«Таков ответ, товарищи работницы конвейера Е, на ваш вопрос. Кто виноват? Виновных много. Почему? Именно из-за их хронического и трусливого нежелания нести ответственность. Честную ответственность за себя. И еще более честную и высокую ответственность за другого. За весь коллектив, за завод, за все, что на нем происходит, что близко каждому и во что каждый из нас не только вправе, но и обязан вмешиваться».
Рене с наслаждением перечитывает свой детектив. Наконец-то он им покажет, всем этим лгунам и трусам, которые до сих пор водили его за нос… Но ведь и он мало чем отличался от них. Такой же лгун и трус. Но теперь прозрел. Наконец. Был бы здесь Ван Стипхоут, вот бы удивился! А понравился бы ему этот детектив? Не вставил бы он этакое недостающее словечко?
Рене задумывается, а потом подправляет последнюю фразу:
«И еще более честную и по-коммунистически высокую ответственность за другого».
Теперь с любой точки зрения все в порядке.
[23]
ПРОГУЛКА РЕНЕ
Праздничное чувство наполняет Рене после написания детективной повести. Он и не предполагал, что заводскую газету можно создавать с не меньшим удовольствием, чем хорошую поэзию. У него теперь то же состояние, что и у тех, кто наверстывает план: и у него в газете дефицит, и он пытается его устранить. «Теперь я буду выпускать самую лучшую многотиражку на свете, — скромно говорит себе Рене, — да, собственно, я уже приступил к этому. Уже не мечусь по заводу, словно муха, что бьется о стекло. Не зря провел я здесь девять месяцев: nomen omen[41], мое имя, Рене, означает «возрожденный», и я, написав детектив «Кто виноват?», тоже, пожалуй, возродился. Конечно, великие преображения — сплошное надувательство, — корректирует он себя мысленно. — Я неизменно все тот же, просто набрался знаний и стал знатоком».
И вот однажды ноябрьским вечером Рене решает проверить — так ли это, в самом ли деле он стал знатоком.. Да, разумеется, стал. В большой заводской зал типа Zeiss-dividag он может войти, оставив позади проходную и двор, через любую из трех дверей в передней стене. И он не заблудится, нет! Чаще всего он входит через эту, правую. Весь зал по внутреннему периметру застроен многочисленными конторами. Вдоль передней стены — конторы руководства, отдела кадров, редакция и тому подобные помещения. Если идти вдоль левой боковой стены, по левую руку — контора технического отдела, напротив — склады. Параллельно конторам, притулившимся к передней и боковым стенам, в передней части зала выстроена так называемая «деревянная деревня». В этих конторках с деревянными перегородками, без потолка, трудятся конструкторы, технологи, снабженцы, здесь и техническая библиотека, и выставка товарных образцов, и еще кое-что, но Рене сейчас здесь не задерживается, он направляет путь в производственные цеха. Это те помещения, откуда постоянно доносится музыка, где работает множество женщин, куда Рене в первые дни пребывания на заводе влекло со страшной силой. Сразу же за «деревянной деревней» помещаются ПТУ и отдел измерительных приборов, контора руководства производственного сектора и отделы технического контроля. И вот знаток заводских дел Рене уже в производственном цехе. Как же здесь все изменилось за эти девять месяцев!