Растения мало интересовали Бюффона, но животные — это его область.
— Что за вздор! По каким-то усикам и ножкам устанавливать родство животных? А их жизнь, их привычки, повадки…
И Бюффон начал писать возражение Линнею. Этот скромный швед буквально отравил ему существование. Бюффон считал себя первым, и вдруг… где-то там, далеко на севере, появился ученый, который смело заявляет, что все старые ученые, описывая в отдельности животных и растения, только запутывали дело. Нужна — система. И эту систему дает он, Линней. И ученые признали этого шведа, его слава ботаника гремит по всей Европе!
А вскоре и еще одна неприятность подоспела. Создав гору всяких описаний птиц и зверей, Бюффон решил, что не мешает и «обобщить». И вот он уселся за новую работу и стал писать о «жизни», земле, появлении живого и прочее.
В это время в Италии появилась книжка, содержание которой было хуже всякой бомбы.
— Даже аббаты полезли не в свое дело! — стукнул кулаком по столу граф Бюффон…
«Высоко в Апеннинских горах встречаются раковины морских моллюсков. Не значит ли это, что когда-то там было море…» — писал Бюффон в одной из своих книг.
— Хорошая «Естественная история»! — не утерпел Вольтер[24]. — Да она совсем не «естественная». Там естественность только в заголовке.
Бюффон рассвирепел.
— Да? Она не естественна?.. Что же Вольтер думает об этих раковинах? Может быть, их понатащили туда пилигримы и прочие богомольцы, раскаявшиеся под старость в грехах молодости?
Это было ловко сказано, и Вольтер, сам весьма опытный в злословии, оценил такой ответ по достоинству. И когда Бюффон прислал ему очередной том своих сочинений, он ответил ему дружеским письмом.
«Вы — второй Плиний», — написал он Бюффону.
Бюффон растаял. Он долго думал — как ответить Вольтеру, чтобы перещеголять его и в любезности, и наконец написал:
«Если я второй Плиний, то никогда не будет „второго Вольтера“».
Старый беззубый философ был очарован таким комплиментом. И когда кто-то из его знакомых противников Бюффона напомнил ему о спорах с автором «неестественной истории», он буркнул:
— Не стану же я ссориться с Бюффоном из-за каких-то пустых устричных раковин…
Слава росла. Бюффон начал строить всевозможные гипотезы. Тут были и кометы, отрывающие целые световые потоки от солнца, и теории об образовании и происхождении земли, и какие-то загадочные, покрытые расплавленным стеклом, планеты. Он совсем не знал математики и физики, хоть и делал вид, что очень сведущ в этих науках.
Ряд современников — математиков и физиков — указывали на ужасающую неграмотность Бюффона, но… еще при жизни его ему поставили памятник. Статуя Бюффона красовалась при входе в «естественный кабинет» короля. Так приказал Людовик XVI. Гости и посетители, почитатели таланта и любопытствующие иностранцы так и валили в кабинет Бюффона. До работы ли тут! А граф привык работать: его неутомимая натура требовала ежедневной порции — листов этак на двадцать-тридцать исписанной бумаги. Да еще переписывание. Свои «Эпохи природы» он переписал одиннадцать раз. Именно в этой книге он и развил свои теории. А язык — это был всепобеждающий язык Бюффона, громкие и трескучие фразы, бесконечные периоды и очень мало смысла. Немудрено, что ему пришлось переписать рукопись одиннадцать раз. Ни для политики, ни для общественной жизни у него не оставалось времени. Он только писал, писал и писал.
А Линней печатал да печатал книгу за книгой. Его система растений получила общее признание. Во всех крупных ботанических садах начали рассаживать растения применительно к линнеевской системе. Пришлось заняться такой пересадкой и Бюффону — ведь он был интендантом Королевского сада. Это было ему очень не по сердцу — признать правоту ученого шведа, но…
Линней же вместо благодарности назвал в честь Бюффона одно очень ядовитое растение «Бюффонией».
— Он еще смеется надо мной! — задыхался от злобы старик. — Проклятый швед!
3. Швед-бунтовщик
— Я отдам тебя в сапожники! — топал ногами сельский пастор Нилс Линнеус. — Может быть шпандырь приучит тебя к труду…
Карл стоял и вертел в руках веточку растения. Эта веточка интересовала его куда больше, чем латинский язык и прочие премудрости.
— Кому я говорю? — и отец вырвал веточку у него из рук. — Правы твои учителя — линейка для тебя слаба. Вот шпандырь, это — другое дело. Я сегодня же переговорю о тебе.
И пастор отправился искать сапожника, который согласился бы взять в ученье его старшего сына Карла. А Карл побрел в сад отца. Там у него было несколько «собственных» грядок с растениями. И там-то он — в ущерб латинскому языку и геометрии — проводил большую часть своего времени. С детства Карл интересовался цветами и листьями. Вместо того, чтобы итти в класс, он убегал в лес и там собирал и изучал растения. И результаты столь легкомысленного отношения к наукам не замедлили сказаться. Когда отец Карла приехал в гимназию справиться об успехах сына, то его «утешили».
24