Когда Герман окончил эту двусмысленную фразу, взоры всех присутствующих обратились на барона. Он побледнел, потом побагровел, потом уронил носовой платок и нагнулся, чтобы поднять его. В эту минуту я увидел его лицо, которого не могли видеть остальные члены компании. Оно светилось лукавым юмором, – выражение, которое было ему свойственно, когда мы оставались наедине и он сбрасывал свою маску. Минуту спустя он стоял, выпрямившись и глядя в глаза Герману. Мне никогда не приходилось наблюдать раньше такой радикальной перемены в выражении лица в такой короткий промежуток времени. Я подумал даже, что мне померещилось и что он вовсе не шутит. Он побледнел как мертвец и, казалось, задыхался от гнева. В течение нескольких мгновений он хранил молчание, стараясь, по-видимому, овладеть волнением. Когда наконец это ему удалось, он схватил стакан с вином, стоявший на столе, поднял его и сказал: – «Язык вашего обращения ко мне, господин Герман, заслуживает осуждения в столь многих отношениях, что у меня нет ни времени, ни охоты пускаться в подробности. Во всяком случае, ваше замечание, будто мои мнения не такие, каких можно бы было ожидать от порядочного человека, настолько оскорбительно, что для меня возможен лишь один ответ. Но я все-таки связан известными требованиями вежливости в отношении этих господ и вас – моего гостя в настоящую минуту. Итак, вы извините меня, если я позволю себе легкое уклонение от общепринятого в подобных случаях между порядочными людьми способа отвечать личным оскорблением. Вы извините меня, если я потребую некоторого усилия от вашего воображения и попрошу вас считать ваше отражение в том зеркале за настоящего, подлинного господина Германа. Этим самым устраняются все затруднения. Я брошу этот стакан вина в ваше изображение в зеркале и таким образом исполню если не дух, то букву возмездия за ваше оскорбление, избежав в то же время физического насилия над вашей личностью».
С этими словами он швырнул стаканом в зеркало, висевшее против Германа, и попал как раз в лицо отражавшейся в нем фигуры. Разумеется, стекло разлетелось вдребезги. Вся компания вскочила, и минуту спустя мы остались наедине с Рицнером. Когда Герман вышел, барон шепнул мне, чтобы я последовал за ним и предложил ему свои услуги. Я согласился, хотя и не знал, что, собственно, нужно делать при таком курьезном происшествии.
Дуэлянт принял мое предложение с видом чопорным и ultra recherché[157], и взяв меня под руку, отвел в свою комнату. Я чуть не расхохотался ему в физиономию, когда он принялся рассуждать тоном глубокой важности об «утонченно исключительном характере» нанесенного ему оскорбления. После утомительных разглагольствований в своем обычном духе он достал с книжной полки несколько ветхих томов, посвященных дуэли, и долго занимал меня ими, читая вслух и комментируя. Я запомнил только названия некоторых книг. Тут были: «Ордоннансы Филиппа Красивого о Поединках», «Театр Чести» Фавина, трактат «О разрешении дуэлей» Андигье. Он развернул также, с чрезвычайно торжественным видом, «Записки о дуэлях» Брантома, напечатанные в Кельне в 1666 г., – драгоценное и редкое эльзевировское издание на веленевой бумаге, переплетенное Деромом. Но он в особенности рекомендовал моему вниманию, с таинственным и тонким видом, плотный том In octavo варварской латыни, произведение некоего Геделнна, француза, со странным заглавием «Duelli lex scripta, et non; aliterque»[158], отсюда он прочел мне нелепейшую главу в мире относительно «Injuriae per applicationem, per constructionem, et per se»[159], добрая половина которой, по его словам, как раз подходила к его собственному «утонченно-исключительному случаю», хотя я не понял в ней ни единого слова. Окончив эту главу, он закрыл книгу и спросил, что я посоветую ему предпринять? Я отвечал, что вполне полагаюсь на его утонченное чувство чести и готов исполнить всякое его поручение; по-видимому, этот ответ пришелся ему по вкусу. Он написал барону записку следующего содержания:
«Милостивый Государь! мой друг мистер П. передает Вам эту записку. Прежде чем приступить к решительным действиям, я считаю своею обязанностью обратиться к Вам с просьбою объяснить мне происшествие сегодняшнего вечера. В случае отказа в объяснении мистер П. обсудит с кем-либо из ваших друзей условия дуэли. С совершенным почтением,
Ваш покорнейший слуга
Иоганн Герман.
Барону Рицнеру фон-Юнгу.
18 Августа 18**.
С этим письмом я отправился к Рицнеру, он принял его с поклоном и с важным видом предложил мне сесть. Прочитав записку, он написал следующий ответ, который я отнес Герману.