— У вас триппер?
Она не подняла глаз; она застыла. А Тюльпен больно ткнула меня в бок локтем, ребенок наивно вскинул вверх глазки.
— Что? — спросила она.
Потом девица вперила в меня взгляд, но ей не удалось сохранить свирепое выражение, и на ее лице впервые отразилось нечто человеческое: нижняя губа оттопырилась, зубы попытались сдержать дрожащую губу, глаза внезапно наполнились слезами — и я сразу почувствовал себя бессовестным негодяем.
— Заткнись, Трампер, — шепнула мне Тюльпен, и я подошел к девушке, которая теперь сидела уткнувшись лицом в колени, раскачиваясь на стуле и тихонько плача.
— Простите меня, — обратился я к ней. — Я не знаю, почему я это сказал… понимаете, вы выглядели такой равнодушной…
— Да вы его не слушайте, — улыбнулась Тюльпен девушке. — Он просто чокнутый.
— Я никак не могу поверить, что у меня триппер, — прорыдала девушка. — Я не шляюсь где попало и не путаюсь со всеми подряд…
Затем появился Виньерон, который вернул мамашу ее раздутой дочери. В руках он держал папку.
— Мисс Декарло? — спросил он, улыбаясь. Она быстро поднялась и вытерла глаза.
— У меня триппер, — заявила она, и он удивленно уставился на нее. — А может, и нет, — добавила она истерично, когда Виньерон заглянул в свою папку.
— Пожалуйте ко мне в кабинет, — пригласил он, торопливо проводя девушку мимо нас.
Потом он глянул на меня с таким выражением, словно это я каким-то образом успел заразить девушку этой ужасной болезнью, пока она сидела в его приемной.
— Вы следующий, — уронил он, но я задержал его до того, как он двинулся дальше.
— Мне нужна операция, — заявил я, шокируя сразу и его, и Тюльпен. — Я не хочу вас видеть. Я только хочу, чтобы вы назначили мне день операции.
— Но я еще вас не осматривал.
— В этом нет необходимости, — отрезал я. — У меня то же самое, что и прежде. Вода не помогает. Я не хочу к вам на прием, только на операцию.
— Ну что ж, — протянул он, и я был рад, что нарушил его безупречную статистику: со мной у него не вышло десять из десяти. — Дней через десять или через пару недель. А пока вы, наверное, хотели бы получить какие-нибудь антибиотики, не так ли?
— Я привык к воде.
— Моя медсестра позвонит вам, когда мы назначим время, но это будет не раньше чем дней через десять или пару недель, и, если вы будете чувствовать неудобства…
— Не буду…
— Вы уверены?
— Десять из десяти! — сказал я, и он, взглянув на Тюльпен, покраснел. Виньерон покраснел!
Я сухо продиктовал ему номер телефона «Ральф Пакер филм, инк.» и номер телефона квартиры Тюльпен. Справившись с замешательством, доктор Виньерон протянул мне пакет с капсулами, но я покачал головой.
— Пожалуйста, без глупостей, — отрезал он. — Операция пройдет успешнее, если у вас не будет инфекции. Принимайте по одной капсуле вдень и приходите показаться мне за день до операции, просто на всякий случай. — Теперь мы оба вели себя строго по-деловому. Я взял у него капсулы, улыбаясь, махая через плечо и выводя Тюльпен из приемной. Я решил, что должен держаться развязно.
И я ни разу не вспомнил о том, что случилось со старым мистером Кробби, пока не вышел на улицу. Может, ему нужно было заменить шланги? Я вздрогнул, притянул Тюльпен поближе к своему бедру и подтолкнул ее вдоль тротуара вперед — теплую, упругую, пахнущую мятными конфетами.
— Не беспокойся, я собираюсь обзавестись новым отличным инструментом, специально ради тебя.
Она сунула руку в мой карман, нащупав мелочь и мой старый швейцарский армейский нож.
— Не волнуйся, Трампер, — сказала она. — Я вполне довольна и старым.
И мы, решив не ходить в этот день на работу, вернулись к себе на квартиру, хотя и знали, что Ральф Пакер дожидается нас в студии. Момент, когда он бросал прежний проект и начинал новый, всегда был для Ральфа волнительным; мы нашли чек с последним жалованьем и надпись над телефоном: «Пожалуйста, загляните в эту чертову книгу, ваш междугородний счет».
Тюльпен могла догадаться, что я скорее хотел воспользоваться случаем прогулять работу, чем заняться с нею любовью. Меня не заботил сюжет нового фильма Ральфа — этим сюжетом был я сам. Нудная серия интервью со мной и с Тюльпен и небольшая изюминка под конец, где Ральф собирался вставить Бигги.
— Должен сообщить тебе, Ральф, что я далеко не в восторге от этого проекта.
— Тамп-Тамп, есть у меня достоверность или нет?
— Это всего лишь твоя точка зрения, которую ты выставляешь напоказ.
Несколько недель мы обращались к другим производителям фильмов и устраивали специальный просмотр (ретроспективу!) Ральфа Пакера: для обществ кинолюбителей, студенческих групп, музеев и дневных кинотеатров. В любом случае лучше быть снова в проекте, даже в таком проекте; единственным камнем преткновения между мною и Ральфом стал спор о названии.
— Это просто рабочее название, Тамп-Тамп. Я часто меняю название после того, как фильм закончен.
Однако я почему-то сомневался насчет его гибкости в отношении этого названия. Он назвал фильм «Облом». Для него это было обычной манерой выражаться, поэтому я сильно подозревал, что это название ему очень нравится.
— Не беспокойся, Трампер, — сказала мне Тюльпен, и в тот долгий день в ее квартире я оставался спокойным. Я поменял стопку грампластинок; я приготовил Austrian Tee mit Rum[25], смешал его с палочкой корицы, нагрел и поставил рядом с постелью. Я проигнорировал телефон, разбудивший нас в темноте. Город был погружен в вакуум, мы не знали, был ли это ужин, легкая ночная закуска или же ранний завтрак, которого мы возжелали; в этой, как бы безвременной, темноте, которую способны дать лишь городские квартиры, продолжал надрывно звенеть телефон.
— Пусть себе звонит, — пробормотала Тюльпен, обхватив меня за грудь рукой. Мне стукнуло в голову, что эту строчку следует вставить в «Облом», и я не стал мешать телефону звонить.
Глава 18
МАМАША НА ОДИН ДОЛГИЙ ДЕНЬ
На самом деле это началось накануне вечером со спора, в котором Бигги обвинила Меррилла в ребячестве, бегстве от действительности, шутовстве и прочих грехах, и сказала, что я способен окружить Меррилла ореолом героя лишь потому, что он давно исчез из моей жизни, — она решительно намекала, что настоящий Меррилл, во плоти и крови, отделался бы от меня в два счета, по крайней мере в данный момент моей жизни.
Я счел эти обвинения обидными и перешел в контратаку, объявив Меррилла храбрецом.
— Тоже мне храбрец! — фыркнула Бигги.
Она исходит из той предпосылки, что я, будучи сам далеко не храбрецом (трусом, на самом деле), вряд ли могу судить о чьей-либо храбрости вообще. В качестве примера моей трусости приводится то, что я якобы боюсь позвонить отцу и поговорить с ним начистоту о причинах лишения меня денежной поддержки.
Это заставляет меня опрометчиво пригрозить, что я готов позвонить старому хрену когда угодно — хоть сейчас, хотя в данный момент вокруг темная айовская ночь, и у меня есть смутные подозрения, что время для телефонного звонка не самое подходящее.
— Так ты позвонишь? — спрашивает Бигги. Ее внезапное восхищение пугает меня. Она не дает мне времени передумать и начинает листать справочник в поисках телефонного номера Огромной Кабаньей Головы.
— Но что я скажу? — сопротивляюсь я. Она начинает крутить диск.
— Ну например: «Я звонил узнать, доставили ли вам почту».
Продолжая набирать номер, Бигги хмурит брови.
— Или же: «Как вы поживаете? У вас там сейчас прилив или отлив?»
Бигги корчит гримасу и добавляет:
— Вот и слава богу, наконец мы все выясним…
— Да, по крайней мере, мы будем знать наверняка, — говорю я в трубку, и эти слова отдаются эхом, как если бы они были сказаны каким-то сверхъестественным оператором на другом конце провода. Телефон звонит и звонит, и я бросаю на Бигги взгляд, в котором она читает явное облегчение: «Ха! А его нет дома!» Но Бигги указывает на мои наручные часы. Там на востоке уже далеко за полночь! Я чувствую, как у меня сводит челюсти.