– Батюшка, – убитым голосом произнес купец. – Ей-богу, я даром раздам – выйду на улицу и скажу: православные, бери, что хошь. Скидка «Царская». Только езжай отсюдова, ладно? Принесла ж тебя, отец, нелегкая именно в наш супермаркет. Других рядом полно, с живой осетриной и раками на вес золота, так нет – тебе именно к нам надо заглянуть. Чем я Господа прогневил, милостивец? Только на той неделе свечки в храме пудами жег.
Сандов и Шкуро оттерли купца в сторону, тот упал на руки свиты.
– Охренел от счастья, – объяснил императору граф Шкуро. – Шарики за ролики заехали. Конечно, такая реклама им – соседи обзавидуются.
Неподалеку послышался шум, грохот и крики радости. Охрана с трудом сдерживала натиск груженного покупками человека среднего роста, с коротко стриженной бородой и горящими от восторга глазами. Он воздел руки вверх, падая на колени – рядом шмякнулись пакеты с молоком.
Государь в испуге вздрогнул – это был известный монархист Леонтий Михайлов, ведущий телепрограммы «Одна ты», посвященной империи.
– Кисуля венценосная, сокол наш ясный, – белугой ревел Михайлов, подползая к царским сандалиям. – Ручечку, дай ручечку поцелую тебе…
Корреспонденты возбужденно защелками фотокамерами.
– Хватит, братец, – поморщился август. – Поднимись, неудобно. Тут пресса.
– Пресса? – страдал Михайлов, поднимая брызги молочных луж. – Пущай снимают, масоны, мать их так… осени ж мя десницею, милостивеееец…
Август нехотя произвел рукой жест благословления. Царские охранники, подняв, утащили Михайлова за полки с кондитерскими изделиями – уборщица по знаку Шкуро молниеносно подтерла с пола разлитое молоко.
– Уфф, – произнес император. – Да что ж это такое? Куда ни зайдешь, везде одно и то же. Приятно, разумеется, что народ так любит монархию. Но как-то они в выражении любви слишком экспансивны. И все чего-то просят. Квартиру, гражданство, на елку в Кремле приехать… будто у них свои елки нигде не растут. Дай волю – скоро червонец начнут до получки одалживать.
Шкуро дипломатично промолчал. По его мнению, август сам перегнул палку, часто разыгрывая всеобщего батюшку. «Вот, скажем, бунт мастеровых против купцов в Пикалево, – думал Шкуро. – Перекрыли дороги, орут – «Царя сюды!» Делов-то, в сущности, на копейку – вызвать ОКОН (отряд казаков особого назначения. – Авт.), чтоб постегали нагайками. А он чего делает? Ввел систему deux ex machina [17], или «царь из вертолета». Садится в вертушку, летит туда и показушно треплет купцов за ухо».
После разборки в Пикалево дороги стали перекрывать и в Москве – например, если не пришел сантехник. Пару раз августу под телекамерами пришлось ехать с разводным ключом на Домодедовскую закручивать вентиль и менять в кране прокладки.
«Внешне выглядит шикарно, – соглашался Шкуро. – Имидж поправляет, спору нет. Но сколько проблем… Ведь что такое император? Ему лучше показываться народу через парадное крыльцо, чтоб держали под руки бояре, блюли византийское великолепие. А когда царь лезет на прилавок со свининой в супермаркете… это сцена из Comedy Club. Тьфу ты, блядь».
…Государь грозно приблизился к витрине с сырами – главного купца «Перекрестья» в это время отливали водой. Высочайше попробовав сыр, император посетовал на дороговизну и ушел в направлении печенья. Печенье тоже оказалось не по карману – август качал головой, хмурился, доставал калькулятор и что-то считал. Далее царь приценился к стейкам из семги, но остался недоволен их ценой. Купец предстал пред его светлые очи. С бороды скатывались прозрачные капли, мокрые веки дергались.
– Озверел совсем, – укоризненно заметил государь. – Что ж я вижу? Фуа-гра у вас по пятьсот золотых за баночку, белое вино «шато-икем» 68-го года – две тыщи золотых, омары в аквариумах – и вовсе не подступись. Как народу-то завтракать? Ему ж с такими ценами каждую копеечку придется беречь.
– Чего? – неживым голосом переспросил купец. – Народ это не ест.
– Неужели? – растерялся император. – В народе не любят омаров?
Купец вновь лишился сознания – он упал столбом не разгибаясь.
Август в глубокой задумчивости вышел из супермаркета. Свита молчала, пытаясь угадать его настроение, прохожие фотографировали царя на мобильники. У метро, невзирая на поздний час, торговала укропом бабушка.
– Почем? – спросил государь, вертя в руках пучок.
– Пять золотых, милок, – угодливо ответила старуха.
17
В античном спектакле это выражение означало бога, спускающегося с небес и решающего проблемы героев, кои находятся в безвыходной ситуации. В театре так делали, когда не знали, чем завершить пьесу.