Я посмотрел на Гоблина. Он пристально разглядывал тетушку Куин, а потом перевел взгляд на меня, но это был уже равнодушный взгляд. Со стороны могло показаться, что ему нравится скучать. Нет, нужно обязательно с ним поговорить. Должен же я выяснить, что именно он теперь знает! Я единственный во всем мире мог разобраться в этой загадке.
"Ну ладно, мой драгоценный, – сказала тетушка. – Поднимусь-ка я наверх, поужинаю".
Она несколько раз напоминала мне, что при больничном комплексе есть четыре ресторана и лучший из них мог бы составить конкуренцию любому подобному заведению в Новом Орлеане. Это была целиком идея Роуан Мэйфейр – предоставить больным и их родственникам разнообразнейшее питание. Можно было перекусить на скорую руку в общем кафетерии в подвальном этаже или подняться на крышу здания в ресторан "Гранд-Люминьер", предлагавший самые изысканные блюда.
Тетушка Куин успела стать завсегдатаем "Гранд-Люминьер" и устроила так, что мои тарелки с едой поступали непосредственно из их кухни.
"У меня встреча с Нэшем, знаешь ли, – на прощание сообщила она, – и если бы ты согласился..."
"Я встречусь с ним, но только когда буду одет по-человечески, – сказал я, – а не как Крошка Вилли Винки[23]".
Тетушка поднялась, собираясь уходить.
"И еще одно", – сказал я.
"Да?" – спросила она, готовясь нежно поцеловать меня, – сама вежливость, само внимание.
"Когда все-таки меня выпишут отсюда?"
Видимо, настал момент принять решение.
"Вероятно, завтра после твоей встречи с консилиумом психиатров? – предположила она. – Встреча назначена на четыре часа".
Все уже организовано, подумал я, но воздержался от комментариев.
"Ладно. В таком случае что, если нам – Нэшу, мне и Гоблину – поужинать в "Гранд-Люминьер" после консилиума?"
"Превосходная идея, – оживилась тетушка. – Ты меня очень порадовал. Ты даже сам не знаешь как. Видел бы ты этот ресторан! Хотя завтра ты обязательно его увидишь! Мне не терпится рассказать Нэшу".
Последовал град поцелуев, и тетушка ушла, оставив после себя легкий шлейф чудесных духов, которыми когда-то пользовалась и Линелль.
Я посмотрел на Гоблина. Он, видимо, даже не собирался покидать свой угол, где так уютно устроился. На нем был мой счастливый галстук от Версаче. Гоблин явно в нем щеголял. Я включил компьютер.
"Ты не разговаривал со мной после той ночи, – произнес я вслух, набирая слова на клавиатуре. – Что с тобой такое? В чем дело? Я всем рассказал о твоем поступке. Я отдал тебе должное".
Гоблин исчез, хотя еще секунду назад был очень хорошо виден. Я перепугался. Тут клавиши начали двигаться.
"Мне нравится быть злым", – появилось на экране.
Я опешил.
"Это плохо. – Я опять произносил каждое слово вслух. – Человек, который причинил мне боль, был злым. Ты видел, как он плохо поступил?"
"Не используй только простые слова, – затрещали с пулеметной скоростью клавиши. – Я говорил тебе, что знаю все слова, которые ты когда-либо печатал на клавиатуре. Я слушаю. Я учусь. Я научился многому. А злость мою вызвало то, как он обошелся с тобой".
"Я знаю, что ты разозлился из-за меня, – ответил, я, продолжая говорить и печатать. – Наверняка ты слышал, как я об этом всем рассказывал".
"Разве ты не понимаешь, что с тобою здесь происходит? – спросил он, печатая с устрашающей скоростью. – Они пытаются забрать тебя у меня. Они пытаются разделить нас, хотя мы с тобою – Квинн-Гоблин. Они ничего не понимают".
"Не важно, что они думают, – спокойно ответил я. – Я люблю тебя. Я тебе предан. Им нас не разлучить. Это невозможно. Но тебе нельзя сердиться. Нельзя быть вспыльчивым. Если ты будешь гневаться и горячиться, я не смогу тебя любить".
"Если только это не гнев на твоих врагов, – возразил он. – Если причина гнева в них – тогда это хорошо, да?"
Прежде он никогда так не формулировал свои мысли. Это был крошечный и в то же время очень важный поворот в его мышлении.
"Да, – ответил я. – Я хочу, чтобы ты защищал меня. Защищай Блэквуд-Мэнор. Защищай всех тех, кого я люблю".
"Ты вызываешь у меня смех".
"Почему?" – с воинственной наивностью поинтересовался я.
Компьютер полетел с моих коленей на пол. Не успел я подняться из кресла, как Гоблин оказался рядом, вновь став видимым. Он поцеловал меня в губы, потом отстранился не более чем на фут и крепко обнял.
Губы его зашевелились, и впервые я услышал его истинный голос – монотонный и тихий.
"Теперь ты меня боишься", – медленно произнес он, вяло шевеля губами.
23
Герой детского стихотворения Уильяма Миллера (1841), который бегал по городу в ночной рубашке, стучал в окна и интересовался через замочные скважины, все ли малыши спят.