Теперь стало ясно, почему Варакин плакал у могилы. Отец не отец, но благодетелем профессор для него был точно. И то, что для других стало не более чем грустным житейским событием (ну, умер и умер, все там будем), для Варакина обернулось горем.
— Спасибо, Виктор Маркович, у меня вопросов больше нет, — сказал Ульянов доброжелательно. — Вот, может быть, у коллеги…
— Да, есть ещё один, — откликнулся я. — Скажите, Виктор Маркович, над чем перед смертью работал профессор? По какой теме?
Уголки губ Варакина поползли вверх в сардонической улыбке.
— Тема простая: негативные последствия Тильзитского мира для российской промышленности, сельского хозяйства и торговли, — отчеканил он. И тут же уточнил самым серьёзным тоном (с оттенком иронии, впрочем): — Тильзит — это городок такой в Пруссии. Там в 1807 году Наполеон с Александром Первым заключили мирный договор.
— Знаю, знаю, — отмахнулся я. — Присоединение России к континентальной блокаде Англии, признание наполеоновских завоеваний и так далее… Интересная тема.
— Интересная, — согласился Варакин несколько озадаченно (откуда у полицейского чина такие познания?). Поднялся. — Если вопросов больше нет, я откланиваюсь, — буркнул неприветливо.
— Всех благ, Виктор Маркович, — сказал Ульянов. — Вы, должно быть, сейчас поедете поминать профессора? У нас тут за воротами экипаж, можем подвезти.
— Сам доберусь…
И, не прощаясь, пошёл по аллее к выходу, засунув руки в карманы брюк. Мы остались.
— Ершистый молодой человек, — сказал Ульянов, глядя вслед.
— Ершистый — это ладно. Врать-то зачем?
Ульянов засмеялся.
— Вы тоже заметили? — спросил с интересом.
— Ещё бы… Себряков всю научную жизнь посвятил изучению биографий семейства Романовых. И вдруг на исходе шестого десятка переквалифицировался в экономиста. Последствия Тильзитского мира для российской промышленности и торговли, надо же… Версия на простака.
— А поскольку Варакин был ближайшим помощником профессора и в курсе всех его дел, ошибиться он не мог, — подхватил Ульянов. — Значит, сознательно вводит в заблуждение.
— Зачем?
— А чёрт его знает. Непонятно, а значит, подозрительно…
Встав, я принялся ходить по аллее взад-вперёд. Есть у меня такая привычка — думать ногами. Вот и теперь кое до чего додумался.
— Поехали ко мне в отделение, — сказал Ульянову, останавливаясь.
— Поехали, — согласился тот, поднимаясь и разминая ноги. — По пути обсудим что к чему. — Задрав голову, со вздохом посмотрел на небо, с которого раскалённо улыбалось солнце. — Хотя лучше бы за город, на залив…
— Я думаю, надо установить за Варакиным наблюдение, — предложил я, трясясь в казённом экипаже по пути в присутствие.
— А мотив?
— Определённого мотива пока нет, — признался я. — Но есть ощущение, что Варакин чего-то недоговаривает. И враньё это непонятное…
— Пожалуй…
— Пусть наш человек за ним походит, посмотрит, — продолжал я. — Так, на всякий случай. Возможно, выявит какие-нибудь особенности поведения или интересные контакты, которые можно будет взять в разработку.
На том и договорились. Вернувшись в отделение, я получил согласование начальника и распорядился прикрепить к Варакину хорошего, опытного филёра Еремеева. Пока на неделю, а там будет видно. Проинструктировал сотрудника лично.
Что ж… Чутьё следователя, которым я про себя всегда гордился, не подвело и на этот раз. Но, увы, самым неожиданным и трагическим образом.
Спустя сутки Еремеев был найден мёртвым в одной из подворотен Голодаевского переулка, в котором проживал Варакин.
На следующее утро в своей квартире нашли Варакина — бездыханного.
Глава вторая
Дмитрий Морохин
В прозекторской[2] было прохладно и пахло какой-то медицинской гадостью — формалином что ли. Тела́ Еремеева и Варакина лежали на соседних столах, укрытые белыми простынями. Судмедэксперт Судаков уже закончил вскрытие и теперь прилежно скрипел пером, готовя заключение.
— А-а, Дмитрий Петрович, моё почтение! — произнёс, отрываясь от бумаги. — И вам доброго дня… вот не знаю, как обратиться.
— Кирилл Сергеевич, — подсказал Ульянов, хмуро глядя на покойников.
— Коллега мой, прошу любить и жаловать, — пояснил я.
Старик Судаков пользовался непререкаемым авторитетом. Был он замечательным экспертом с большим опытом и невероятной дотошностью. Его суждениям доверяли безоговорочно. Свои неприятные и грязные обязанности он всегда исполнял в белоснежном халате, поверх которого надевал длинный чёрный фартук с нарукавниками, и являлся на службу исключительно в свежей сорочке, подавая пример непреклонной аккуратности.