Марзия крепко зажмурилась и снова открыла глаза. Небо все так же уходило от нее ввысь. Только белый верблюжонок пропал. Горестно кричала мать-кеклик. Адиль сидел рядом, посасывая сигарету. Она тихонько поднялась, натянула на колени юбку. Застегнула кофту. Оправила волосы. Отряхнулась. Пусто. Словно вывернули ее наизнанку. Взгляд ее упал на дрожащий алый тюльпан среди травы. Одинокий лал[5]. Но весна прошла давно. Откуда? Поздний лал. Изумрудно-зеленая трава и ярко-красный лал. Лал!..
— Теперь ты моя жена, — сказал Адиль.
Голос у него совсем не изменился. Такой же ровный и привычный. Словно говорит обычное: «Запиши — галонит!» Ни звука волнения. Ровный голос.
«Что суждено, того не миновать, — подумала Марзия. — Вот и все. И горы не рухнули, и свет не померк. Где же белый верблюжонок с хрустальным колокольчиком? Нет его. Музыка где? Нет музыки. Пустота. И тело не мое, чужое, больное, растоптанное, противное…»
В колючем терновнике затосковала кукушка, словно хотела передать тревогу каменным утесам, будто предупреждала о надвигающейся неведомой беде. Беспокойно и безостановочно трещала сорока. В кривых ветках арчи заблестела под солнцем серебряная паутинка. В самой серединке коварного кружева поникло высохшее тельце бабочки лимонницы. Во рту было солоно до горечи. Марзия осознала, что плачет горько и безутешно, что слезы обильно бегут по щекам и оттого горчат губы.
Кеклик кричит.
В горле у Марзии пересохло.
Внизу журчала вода, и вдруг Марзия поняла, что ей до смерти хочется пить.
Они разошлись, когда Ермеку едва исполнилось шесть месяцев. В суд идти им не пришлось — они не оформляли брак. Адиль запил. Он перевелся на работу в другую геологическую партию и уехал куда-то в Голодную степь, в проклятую предками Бетпак-Далу. Перед отъездом он взял сына на руки, удивленно и долго смотрел в безмятежное его личико, словно перед ним был неизвестный науке звереныш, потом, вздохнув, положил в кроватку. Поднял чемодан с вещами и пошел к двери. Перешагивая порог, он еще раз оглянулся и посмотрел на сына. Ребенок беззубо улыбнулся отцу. Откуда было ему знать, что отец оставляет его…
Тем же равнодушным голосом Адиль сказал Марзии:
— Ну, прощай!
«Запиши — галонит!» — послышалось ей. Все то же. Ни волнения, ни теплоты, ни сожаления.
— Со мной ты не будешь счастлива.
Повернулся, ударился плечом о косяк и пропал. Как черный порох, вспыхнула и погасла эта короткая любовь. Так сгорает сухая солома. А в золе ее не остается ни крохи тепла. Холодная, серая, мертвая зола… Если бы хоть один горячий уголек остался в золе их любви, может, и нашла бы в себе силы Марзия, чтобы разжечь снова ее костер, бережно поднести лучинку, подуть на тот золотой уголек, не дать ему умереть. Но Адиль не хотел гореть. Он смрадно чадил, как полено, оставшееся под проливным дождем. Отсыревшее от водки полено…
Поначалу Марзия хотела сдать ребенка в дом малютки, но потом собралась с силами, поглубже запаслась мужеством, запрятала стыд и повезла малыша родителям. И вот, оставив Ермека у своих стариков, она возвращается в Нартас. Перед ней стоит незнакомый парень. Чужой человек. Он быстро, смутившись, убрал руку, когда автобус резко затормозил и он чуть не упал на нее. Не стоило бы и внимания обращать на этот случайный эпизод. Но он чем-то, какой-то слабой нитью взаимной симпатии, связал молодых людей. Смерч пронесся. Пронесся и пропал.
5
На пути стали встречаться огромные камни, похожие на юрты древних племен, которые некогда кочевали у этих гор. Казалось, юрты их окаменели от времени или от злых чар. Каратау.
Между этими юртами пасутся каменные табуны и отары. Но и живые косяки бродят среди окаменевших предков, не знавших подков. Они привыкли к машинам, которые с ревом проносятся по дороге мимо них. Но когда шли могучие «БелАЗы», лошади фыркали, сбивались в кучи, вытягивали шеи и смотрели им вслед. Только черный верблюд, самец, пирр, не обращает на весь этот шум внимания. Гордый, он даже не поворачивает своей надменной головы. Буф! Слышен только шумный выдох. И презрительно оттопырена нижняя губа.