– Товарищи, не провоцируйте нас на насилие. Расходитесь по домам, товарищи, – начал вещать на толпу полковник-дирижер «свиньи».
– Гад ты, а не товарищ. Мы тебя еще вычислим в Балашихе22, – раздался в ответ мальчишеский голос.
– Пошли! – в момент утратил дружелюбие «свинопас».
Очередного рывка хватило, чтобы расчленить толпу на две части: одну теперь теснили к зоопарку, вторую – вверх, к станции метро «Краснопресненская» и высотному зданию. Цепь пошла быстрее, уже без команды, и, казалось, что теперь ничто не остановит ее бронированной поступи. Но вдруг из толпы раздался все тот же мальчишеский голос, отвечавший полковнику:
– Мужики, а не быстро ли мы бежим?
Зонты замерли, закрутились на одном месте, группируясь, и двинулись навстречу плотной, стык в стык, стене из щитов. Солдатские каски за ней стали опускаться, в дырчатых щелях забегали испуганные глаза солдат-мальчишек.
– Не бойтесь, ребята, мы вас трогать не станем, – уперевшись плечами в щиты, успокаивали милиционеров, а заодно и себя, демонстранты. – Мы ж понимаем, что сволочи – это те, кто прислал вас сюда.
– Эй, офицеры! Что же вы прячетесь за спины своих солдат? Где ваши честь и совесть? Лужкову продали?
– Позор офицерам!
– Снимите погоны, вы их недостойны.
– И кокарды снимите – на них герб Советского Союза.
– Ублюдки, какая же мать вас родила. Глянула бы она сейчас на вас.
– Вперед! – стараясь заглушить крики, заорал «свинопас».
Шеренга качнулась, мужики уперлись – и все остались на прежних местах.
– Землячок, ты меня не бей, и я тебя не трону. Договор? – мужичонка в вязаной шапке «петушком» придавленный собратьями по митингу к щиту, заглянул за него и подмигнул лупоглазенькому, ошарашенному происходящим солдатику.
– А у вас закурить не найдется? – неожиданно попросил тот, наверное, о самом заветном, колыхаясь во всеобщем противостоянии.
– Это дело мы быстро организуем. Держи. – Мужичок протянул сигарету прямо в дырку в щите. Солдат, не выпуская из рук дубинку и щит, а может, просто не имея возможности пошевелиться в зажатой шеренге, взял ее прямо губами. – Погодите, не напирайте. Дайте человеку прикурить.
Идиллия. Учения по гражданской обороне, когда через пять минут условные противники обнимаются и вновь друзья.
Огонек от спички успел перескочить на видимый из дыры белый кончик «Примы», прежде чем снова засипел мегафон.
– А родом откуда будешь, землячок? – сдерживая солдатика, продолжал беседу разговорчивый мужик.
– Из Пензы.
– Родители есть?
– Одна мама.
– Чего сюда-то пришел?
– Привели. Не выполнишь приказ – в дисбат отправят. А туда неохота.
– Переходи на нашу сторону. Все равно мы победим.
– А если нет? Вам-то что, разойдетесь по домам. А мы? Пусть бы командиры приказали.
– Командиры попрятались за ваши спины, неужели не видите?
Солдат невесело усмехнулся: толку-то, что видим.
– Уходи, сынок, – уговаривала женщина рядом уже другого милиционера. – Не бери грех на душу. Всю жизнь ведь потом вспоминать будешь. Этот позор спать тебе не даст. Уходи. Я укрою, а мать простит.
Солдат, не реагируя, отрешенно смотрел поверх голов.
– Ты же жизнь свою с насилия начинаешь, – не отступала женщина. – Дети тех, кто тебя послал бить собственный народ, в Америке учатся. Ты ведь уже взрослый, должен сам думать и все понимать.
– Да уйдите вы все ради Бога! – заорал, сорвавшись, тот. – Мы хоть на службе, а что вы здесь делаете? Идите по домам спать. Мы трое суток под дождем и не евши из-за вас.
– Не из-за нас, сынок, не из-за нас, – обрадовавшись голосу подопечного, как радуются ожившему больному, ласково и осторожно ответила агитаторша. – Мы на своей земле. Это вы с друзьями лучше подумайте, кто и зачем вас сюда прислал.
– Вперед!
Женщину оттеснили, но мужичок в шапке-«петушке», вцепившись пальцами в дыры щита, удержался около своего «землячка».
Все замечал, слышал и чувствовал Мишка. И предвидел неизбежный конец, когда солдаты или в самом деле бросят все к чертовой матери и уйдут куда глаза глядят, или заревут дико и примутся колотить всех, кто попадет под руку. В глубине души он желал первого, но случится, конечно, второе. Балашихинский «свинопас» дождется точки кипения у подчиненных и даст команду «фас». Обе стороны власти пошли ва-банк, и о каком-то джентльменстве речь идти не будет. Если сегодня – колючая проволока и водометы, то что тогда завтра? Или уже сегодня? На последнем инструктаже исподволь, намеками, но давали понять: если со стороны защитников БД или депутатов спровоцируется насилие или стрельба, то это даст право милиции и ОМОНу действовать более жестко и решительно.
Скорее всего такая установка «прокачивалась» на самых верхах, потому что это «если» повторялось столько раз и с таким неприкрытым желанием, что даже самые бестолковые могли понять: тот, кто умело поработает на эту идею, по крайней мере, будет замечен и всячески обласкан. Властям как воздух нужен оправдательный толчок, чтобы наконец-то покончить с собственным позором. Бессилием. Ситуацию для них может спасти только кровь. А имея на руках телевидение, радио, практически всю прессу, ими из Белого сделать Красно-кровавый дом – задание для первоклассников. И неважно, чья это была кровь и по чьей вине. Никто никогда не докопается до истины. Да и поздно потом будет копаться. В августе 91-го это получилось как нельзя кстати…
– Лакеи! Прихлебатели, – взорвалась криками толпа на левом фланге, и, глянув туда, Багрянцев увидел мелькающие в воздухе дубинки.
Неужели началось?
– На кого руку поднимаете? На собственный народ?
– Страшитесь, мы вам этого никогда не забудем и не простим.
– Это вы сегодня у власти. Но завтра уже на собственную задницу и сядете.
Напор от демонстрантов ослаб, солдаты пошли еще быстрее, словно и в самом деле торопясь закончить дело, уехать в казармы и спрятаться с головой под одеяло…
– Спокойнее, спокойнее, – удерживал свой взвод Мишка, мотаясь от края к краю цепи. – Взяли себя в руки, спокойнее.
Пусть снимают «видюшники». Пусть завтра его поднимут и начнут топтать: взвод не поддержал, не развил, не передал дальше по цепи команду «фас». Но ведь кто-то же должен остановить это безумие, на ком-то обязана споткнуться дичайшая несуразица. Не в Уругвае же и не на Гаити, не в кино и не в страшном сне – в центре Москвы, по освещенной улице сыновья гонят дубинками своих отцов и матерей. Или это все-таки сон?
Начали оглядываться назад солдаты – верный признак того, что надломились, дрогнули. Задача командира – криком, матом, собственным примером, но взбодрить подчиненных, придавить все их чувства и мысли. Но он, Михаил Багрянцев, не станет этого делать. Пусть его солдаты сегодня боятся. Пусть оглядываются и даже отступают. Это спасет их от мучительных переживаний и будущих кошмаров. Сдержитесь, братцы.
– Спокойнее, не нервничайте, – подошел вплотную к зеленым стальным спинам подчиненных Багрянцев.
И тут же сам отпрянул назад. Впереди, между двух стальных грибов-касок мелькнуло лицо Тарасевича. Мишка и мысли боялся допустить, что увидит в толпе кого-то знакомого, а самое главное, что кто-то увидит его. Он даже Рае говорил, что сидит хоть и в повышенной готовности, но в казарме.
А тут сразу – Андрей. Увидел ли он его? А что подумает, если все же увидел и узнал? Или все‑таки это был не он? Рая говорила, что тот куда-то собирался уезжать…
Нет-нет, это просто самоуспокоение, боязнь взглянуть в лицо правде. Андрей вне всякого сомнения – здесь, и именно по другую сторону баррикад. Было бы странным, если бы он спокойно где‑то отдыхал или даже зарабатывал себе на жизнь. Тарасевич не позволит загонять себя в клетку, даже Указом Президента. Значит, он. Но увидел или нет?
Отвернувшись, Мишка торопливо снял притороченную к ремню каску, напялил ее поглубже на глаза. Приподнял воротник бушлата. Втянул голову в плечи. Затравленно повернувшись, осторожно обшарил взглядом толпу. Где же Андрей? Перешел в другое место? Даже если так, можно перевести дух. Сколько времени| мечтал увидеться, впервые обиделся на Раю, когда она не допыталась у Андрея, где он сейчас и что с ним, а теперь… Теперь хочется того же, что и солдатам: чтобы в самом деле побыстрее все закончилось – и в казармы. А там с головой – под одеяло…
22
В Балашихе стоят подразделения МВД, принимавшие активное участие в разгоне демонстрантов.