— Градова! Раньше всё было так просто! Я шептал тебе глупые анекдоты, ты смеялась. Мы прятались в кустах сирени и закапывали все свои обиды и тайны в секретики. Помнишь, как ты меня учила? Подковыриваешь болячку, сдуваешь корочку с царапины, кладёшь в выкопанную ямку, закрываешь фантиком, кладёшь одуванчик, а сверху битое стекло. Лучше всего синее — драгоценное! Потом ты уехала, и всё померкло, будто сразу кончилось детство. И вернулась другой, не просто взрослой, а инопланетной! Оттуда! Никто из нас так долго не жил там. Я за границей и вовсе не был ни разу. Не знал, каково это. А ты говорила о волшебном как об обыденном. Да я не только физику и алгебру готов был за тебя решать! Но сколько бы я ни делал — ты оставалась недостижимой. А потом университет. Замужество, смена фамилии… но для меня ты всегда останешься Градовой! И знакомство с этим выскочкой Штейном! Он украл тебя окончательно! Ты ведь была в него влюблена…
— Ну нет! Он как-то сразу стал другом. Он умел дружить.
Эдик встал, включил музыку. Глубокий насыщенный голос будто затопил комнату выдержанным красным вином отчаяния:
Инга приподнялась в испуге, словно боялась захлебнуться.
— Что это за песня?
— Je suis malade Далиды. «Моя жизнь кончается, стоит тебе уйти. Моя постель без тебя, как перрон вокзала. Я больна, неизлечимо больна. Как в детстве, когда моя мать уходила вечерами, оставляя меня наедине с отчаянием».
— «Над всеми кораблями реет твой флаг. Я больше не знаю, куда идти: ты везде», — автоматически продолжила Инга перевод песни за Эдиком. — Боже! Выключи, пожалуйста! Почему именно она?!
Эдик засуетился, и сквозь его атлетическую фигуру вновь проступила тень забитого ботаника в очках, сгорбившегося над задачкой. В Инге проснулась прежняя детская жалость к нему.
— Я же не сказала тебе. Прости. Он назвал меня Dalida. Тот врач из группы. Харитонов. Он выбрал для меня её судьбу! Все её возлюбленные кончали с собой. Она была одинока, несчастна и не выдержала. Этого он добивается и от меня, понимаешь?
В тишине стало как-то легче. Эдик обнял её и что-то зашептал. Инга совсем не слушала.
От него пахнет гречкой, как в детстве. Наше убежище в сирени, его пальцы с выгрызенными заусенцами, его клетчатая рубашка и кепка с корабликом-аппликацией. А речь — что сейчас, что тогда — совсем непроницаемая, бесцветная. Почему я не вижу его слов? Почему только он остаётся неразгаданным?
Она отстранилась:
— Нужно идти. У Дэна вечером клиентка, Катя останется одна.
— Я тебя отвезу. — Эдик помрачнел. — А этим сомнительным наследником я сам займусь — положись на меня.
— Незаменимый ты мой друг! С самого детства.
Инга закашлялась.
— Ты не заболела?
— Что-то горло першит.
Когда они сели в машину, Эдик включил печку и подогрев сидений на полную мощность. Инга оглядела двор, дорогу — вроде бы никого.
— А почему, интересно, он назвал тебя Далидой? — вдруг спросил Эдик.
— Меня?
— Ну, ту даму, от имени которой ты ведёшь переписку.
— Аватарка Cуховой похожа на неё, — ответила Инга.
Я сказала «меня». — «Он назвал меня Далидой». Я уже связала её судьбу со своей. Но ведь и правда есть сходство: мы обе провели детство не на родине, а в восточных странах. Её бывшие возлюбленные совершили самоубийства. А что, если Харон придумал этот образ не для Суховой? А для меня? Он меня вычислил! Надо срочно связаться с Indiwind. А вдруг Indiwind сам связан с Хароном? Я же до сих пор ничего про него не знаю! А что, если он и есть Харон??
— У каждого врача своё кладбище пациентов.
Жанна Чирикова, супруга Антона Чирикова — хирурга, сделавшего себе харакири, затянулась и выпустила дым в сторону. Жилистая, ширококостная, под глазами мешки, скобки морщин вокруг сжатых губ.
Инга уже слышала эту фразу от Холодивкер. Она обычно заканчивала её так: «А я решила сразу перейти к этому этапу жизненного цикла пациентов».
— С опытом то ли смертей становится меньше, то ли относишься к ним проще. Скорее второе, мы же не участковые терапевты, у нас в принципе высокая смертность. Бывает, организм слабый или опухоль поглотила все здоровые клетки, уже и вырезать нечего. Всякое случается, но родственникам разве объяснишь? Они всё равно считают тебя виноватым. Но за годы вырабатываешь в себе равнодушие к таким вещам, иначе можно сойти с ума. Говоришь себе: «Я сделал всё что мог». И это правда. Но вот с близкими не работает. Там всё по живому, свежо, будто ты опять интерн.
2
Я больше не мечтаю, я больше не курю, нечего больше сказать, без тебя я ужасна, уродлива, я будто сирота в детском доме (