Я опоздал, понял демон. Эти люди уже обрели собственный ад.
— Дорогой Серпенто, где же обещанное?
И тут же вместе с вопросом и живым человеческим голосом вернулись, лавиной рухнули на рыжую голову звуки и краски: смех, треск десятка огромных костров, алые и багровые сполохи на желтых стенах, синие, лиловые, зеленые плащи, блеск золота, сияние драгоценных камней в перстнях и на одежде.
Еще толком не придя в себя, Кроули щелкнул пальцами. Запоздало напрягся, готовясь к всеобщему изумлению, испугу, потоку вопросов…
— Вот это ловко! — Рене как ни в чем не бывало потянулся к ближайшему серебряному кувшину, в котором маслянисто поблескивало вино. — Не удивительно, что вас приблизил к себе папа. Друзья! Первый кубок — во здравие господина Серпенто, короля ловкачей!
Три длинных стола составили между собой, и на всех хватило блюд с мягким хлебом и горячим, истекающим соком мясом. И вино, реки вина — золотого, розового, темно-красного и густо-фиолетового.
К глуховатому мужскому смеху прибавился звонкий женский. Пять или шесть молодых красоток, одетых легко и ярко, уже сидели за столами, хотя Кроули мог бы поклясться, что это не его работа.
— Второй кубок мы поднимаем за нашу госпожу, что ныне главнее и папы, и императора, — провозгласил Рене. — Мы пьем за великую даму Чуму!
В дальнем конце улицы мелькнул белый силуэт всадника… Нет, показалось. Просто дым и пляска огня. Кроули перевел дыхание и залпом выпил из первого попавшегося кубка.
— Пусть кубки звенят громче колоколов! — продолжал смертный. — Гоните прочь уныние и печаль, в круге нашем есть место только для веселья!
Время, как сердитая пряха, рванула запутавшуюся пряжу, не разбираясь, где прошлое, где настоящее, и в каком месте грубая реальность переплетается с тонким вымыслом.
Не оттуда ли, из прорехи мироздания, и появился этот монах? Молодой, но страшно изможденный, с ввалившимися светлыми глазами и почти голым черепом.
Пирующие, казалось, не замечали его, хотя он подошел вплотную к столам. Кроули отставил чашу, и, не мигая, наблюдал за ним. Поблуждав недоумевающим взглядом по смеющимся, красным, лоснящимся от пота и мясного жира лицам, он уставился на демона.
— Безбожный пир, безбожные безумцы![19] — слетело с бескровных губ. Или они умело покрыты белилами? И зачем на столе между блюдами и кружками лежит белая маска с черной слезой на щеке и печально изогнутым ртом?
— Вы пиршеством и песнями разврата ругаетесь над мрачной тишиной, повсюду смертию распространенной, — подсказал Кроули. Где-то, когда-то он слышал эти слова. Или ему только предстояло их услышать? Время усмехнулось, принялось сучить пряжу дальше, распутывать узлы, латать прорехи. Нет, никакого грима: этот человек в самом деле бледен до прозелени и непонимающе смотрит на демона. А маску уже смахнули со стола в темноту.
— Стыд и позор! — загремел монах. — В час гнева высшего, когда мы все возносим Господу молитвы и покаяния слова, вы предаетесь гнусному разгулу! Забыли о спасении души в разврате и мерзком ублаженьи чрева! Заклинаю вас муками Спасителя: ступайте по своим домам! Молитесь…
— Наши дома пусты, — перебил его Рене. — Там ничего нет, кроме гробов. Убирайся, святоша, пока я не поджарил твои тощие окорока на вот этом костре!
— «Дома у нас печальны — юность любит радость».[20] Кроули, ведь он почти дословно воспроизвел слова пьесы начала девятнадцатого века! Гениальная догадка автора… «Есть упоение в бою и бездны мрачной на краю…» Этот юный смертный говорил что-нибудь подобное?
— После того, как пообещал поджарить этого бедолагу? Не хотелось бы тебя огорчать, но за тем столом никто не сочинял стихи, да и песен не пели. Пили, потом грешили прямо на столах. Они спешили жить… Но все равно опоздали.
Глава 10. «De profundis»
Азирафеля сильно встревожил вызов понтифика. Если и он поймет, кто скрывается под личиной хранителя библиотеки, придется спешно уезжать, а такой поворот событий наверняка не понравится Гавриилу. Архангелы не впадают в ярость, они всего лишь выражают неудовольствие, но Азирафель уже имел несчастье испытать его и отнюдь не желал повторения.
Вызвав их с Кроули, Климент явно намеревался подловить их на чем-то. Хорошо, если он посчитает их просто глупыми и неловкими шутниками. Не внушить ли ему, пока не поздно, такую мысль?
Вне себя от беспокойства, ангел решился на очень плохой поступок: подслушал разговор Климента и врача. И хотя голос совести порой заглушал тихий диалог людей, Азирафель все же понял, что разоблачение ему пока не грозит.
20
Строго говоря, Азирафель должен вспомнить пьесу «Чумной город» Джона Вильсона как первоисточник «Пира во время чумы», но я горячая поклонница того шедевра, который оставил нам Александр Сергеевич, и потому позволила себе процитировать именно его строки, даже несмотря на то, что они изначально написаны по-русски. Кстати, пьеса Вильсона переведена на русский. Сравнить ее и пушкинский «Пир во время чумы» можно тут: http://az.lib.ru/w/wilxson_d/text_1816_the_sity_of_the_plague.shtml.