Мэр допил вино двумя большими глотками и налил себе еще.
— Потом мы выяснили, для чего на самом деле предназначены эти собаки или по крайней мере одна из них.
— Эктор… — упреждающим тоном сказала мадам Орьяк, — только не это…
— Но сперва, — сказал мэр, — я должен вам кое-что рассказать о Даниэль Бертран…
— Эктор, — сказала мадам Орьяк. — Юная леди не желает слушать эту историю.
Но какой бы там властью она ни обладала над мэром, вино лишило ее этой власти.
— Я бы не сказал, — заявил тот, — что мадам Бертран очень нравилась здешним людям.
— Спасибо тебе и твоим дружкам, — тихо добавила мадам Орьяк.
— Она приехала вскоре после того, как началась война, и поселилась в маленьком доме на краю деревни, который она унаследовала от тетки. Она сказала, что мужа ее убили под Лиллем в сороковом году. Может, это и правда, а может, и нет.
Мадам Орьяк покачала головой. Она откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди.
— Были у нас кое-какие подозрения на ее счет. Может быть, мы и ошибались…
Последнюю фразу мэр явно адресовал мадам Орьяк, но та на него даже не взглянула. Ее неодобрение приняло форму яростного молчания.
— Но на войне оно ведь всегда так, — продолжал он, вычертив рукой в воздухе какую-то замысловатую фигуру, видимо означавшую, что нечто в таком роде и сказала бы мадам Орьяк, если бы ей дали слово. — Приезжает к нам чужой человек, женщина, и никто даже понятия не имеет, откуда у нее деньги, и никто не припомнит, чтобы старая мадам Бертран когда-нибудь вообще упоминала о том, что у нее есть племянница, а сама еще такая надменная и сидит целыми днями на кухне, обложившись книжками. Естественно, у нас начались на ее счет всякие подозрения. Не любили мы ее, и все тут. А все это я рассказываю только потому, что хочу, чтобы вы поняли, мадам, — это уже в сторону Джун, — что, несмотря на все, что я вам тут сейчас наговорил, события сорок четвертого года меня привели просто в ужас. И мне было очень, очень жаль…
Мадам Орьяк фыркнула:
— Ему жаль!
В этот момент появилась Моник с большой глиняной cassole,[38] и вполне естественным образом примерно на четверть часа все внимание переключилось на cassoulet,[39] сопровождаемый время от времени одобрительными восклицаниями ото всех присутствующих, а мадам Орьяк, весьма польщенная, взялась рассказывать историю о том, как она открыла для себя самый главный ингредиент этого блюда, пресервированную гусятину.
Когда все наелись, мэр закончил свой рассказ:
— Нас вот за этим самым столиком сидело человека три или четыре, вечером, после работы, и вдруг видим — бежит по улице в нашу сторону мадам Бертран. Вид у нее был — просто жуть. Одежда вся порвана, из носу течет кровь, а на лбу ссадина. И еще она кричала, то есть говорила, но очень неразборчиво, и бежит прямо сюда, вот по этой лестнице и в дом, ищет мадам…
Мадам Орьяк сказала очень быстро:
— Ее изнасиловали в гестапо. Извините, мадам. — И она положила руку на руку Джун.
— Мы все именно так и подумали, — сказал мэр.
— И правильно подумали, — решительно произнесла мадам Орьяк.
— Но потом-то выяснилось совсем другое. Пьер и Анри Сови…