— Может быть, мальчик и прав! Где ему ещё научиться сражаться?
Обрадованный поддержкой племянник мелика Варанды шагнул вперёд:
— Иосиф Эмин изучал военное дело в армии далёкого острова. Царь Ираклий тогда не поверил ему, потому что эти англичане уже помогали персам строить корабли на Каспийском море. Я буду учиться у русских. Мы все теперь будем под властью русского императора. И Грузия, и Карабах.
— Грузия — да, — ответил Джимшид медленно и не сразу. — Карабах — не знаю.
— Ты сам уже ездил сюда с посольством Ибрагим-хана, — напомнил ему Фридон. — Тогда Мирза Мамед Кулий просил императрицу Екатерину протянуть свои ладони и над Шушой.
— Из этого разговора вышло больше вреда, чем пользы. Кто-то сообщил Ага-Мохаммеду, и тогда он выступил из Тегерана. Персия рядом, Петербург — далеко. Если нам разрешили переселиться, надо как можно быстрее идти в Лори. Нужно будет поднять сотни семей. Мне потребуется помощь каждого человека, каждая рука, каждый палец! А этот глупец хочет затянуть своё тело в тесный кафтан унылого цвета и топтать площадь под стук барабанов!!!
Последние слова он выкрикнул прямо в лицо Ростому. Но тот не пошелохнулся. Так же стоял навытяжку, как солдаты гвардии императора Павла.
— О чём шумите, армяне? — послышался вдруг мягкий голос от двери.
Незамеченным в комнату вошёл Минас Лазарев, брат хозяина дома.
Семья Лазарянов-Лазаревых перебралась в Петербург из Новой Джульфы — армянской колонии в Иране. Туда вывел обитателей Карабаха ещё шах Аббас. В середине XVIII столетия Лазарь Назарович отправился на север, купил дом в Москве, в Артамоновском переулке, будущем Армянском, и занялся устройством шёлковых мануфактур. Сын его Ованес взял имя Иван и двинулся дальше, на запад. Поселился в Петербурге, хотя его промышленные интересы тянули на восток, к Уралу, в царство железа и меди.
Иван Лазарев был богат, знатен — получил титул графа Австрийской империи, — великодушен, образован и вместе с тем имел вкус к приключениям. Именно ему приписала легенда главную роль в истории алмаза «Орлов».
Якобы Ованес ещё в Иране купил огромный и безумно дорогой камень, когда делили добычу, захваченную Надир-шахом в Дели. Узнав, что Лазарев покидает страну, персы потребовали отдать драгоценность. Ованес сказал, что он уже продал алмаз, и спрятал покупку в — собственное же тело, в разрез на ляжке. Перебравшись в Россию, купец совершил обратную операцию, а камень продал Григорию Орлову. Цену алмазу определили в 450 тысяч рублей, и то, вероятно, продавец сбросил немало, рассчитывая на будущие милости от фаворита. Сам же камень Григорий Григорьевич поднёс императрице Екатерине.
Затем Иван Лазарев построил на своём подворье Армянскую церковь, а у красной линии[4] Невского возвёл два трёхэтажных дома, окаймлявших проход к храму. В первом этаже одного из них и поселились карабахские мелики. Впрочем, общались они больше не с хозяином, а с его младшим братом Минасом, Миной. Тот держался скромно, но говорили, что Иван Лазаревич редкое дело предпринимает, не спросив совета у Мины. Будто бы именно ему армяне обязаны и церковью святой Екатерины напротив Гостиного Двора, и другой, заложенной на Васильевском острове.
— Чем ты расстроен, уважаемый Шахназаров? Я слышал, император говорил с вами благосклонно, хотя не без гнева... Да-да, дорогой, не удивляйся. Новости в Петербурге бегают быстро.
Джимшид и Фридон отошли от печки. Обычай требовал выказать уважительное почтение, да и голова с сердцем настаивали на том же.
— Император разрешил нам выйти в Грузию в следующем году.
— Это большая удача.
— Соглашусь с тобой, уважаемый Минас Лазаревич. Но она чуть было не пролетела мимо. И всё из-за упрямого малолетнего ишака!
Лазарев чуть приподнял большие веки:
— Удача порхает на лёгких крыльях. Эта птичка капризнее юной девушки. Чем же осмелился наш Ростом вызвать гнев государя?
Юноша наклонился вперёд:
— Я хочу служить в гвардии императора!
Джимшид сжал мощную ладонь в объёмный кулак и погрозил племяннику:
— Молодёжь совсем забыла, как почитать старших. Они хотят, они думают, они — говорят, когда их ещё не спросили!
Фридон пошевелил плечами. Владетель Гюлистана уступал Шахназарову не только в росте, но также и в возрасте. Он был ближе к Ростому на целых пятнадцать лет и лучше понимал сильного и горячего парня.
— Государь вряд ли разгневался из-за такой просьбы, — осторожно заметил Лазарев. — Ему нравится, когда хотят служить в его войске.