– Я понимаю, что вам нужно играть роль пролетария-водителя, поручик, – вполголоса возмутился Семенов, провожая взглядом удаляющуюся в соседнюю комнату Сото. – Но вы слишком вошли в роль, в соболях-алмазах.
– Прошу прощения, господин командующий, – крякнул поручик. – Проголодамшись до собачьего воя. А в роль вошел – это точно. Водители-японцы за своего принимают.
– Конкретнее.
Фротов оглянулся на комнатку, в которой скрылась Сото. Оттуда не доносилось ни шороха, ни звука.
– Удалось выяснить, что за фраер этот переводчик.
Фротов взял кувшинчик с саке и вновь наполнил чашечку.
– С вашего позволения, господин командующий.
– Конкретнее, – уже почти прорычал Семенов, сдерживая страстное желание выставить наглеца-поручика за дверь, предварительно разжаловав до рядового.
– Никакой он не капитан и не переводчик, – почти шепотом проговорил Фротов, наклоняясь к атаману.
– Об этом нетрудно было догадаться. Точнее.
– Генерал Судзуки. Пожаловал из Токио. Судя по всему, шеф Исимуры. Его водитель – родом из Сахалина. Я слышал, как шофер Исимуры спрашивал его: «Скоро там твой генерал-земляк отбывает? Дни и ночи приходится дежурить в гараже».
– Значит, генерал тоже из Сахалина? – он поднялся и выпил вместе с поручиком. Стоя. Потом еще по одной.
– И наверняка возглавляет русский отдел контрразведки. Или разведки. Не ясно только, зачем весь этот цирк с перевоплощением в переводчика.
– Это-то как раз очень даже ясно. Вы не подали вида, что понимаете, о чем они беседовали?
– Никак нет.
– Впредь ведите себя так же. Какую польку они на свой граммофон поставят, такую и станцуем, в соболях-алмазах.
– Было бы под что танцевать, – брезгливо сморщился Фротов. Поручик никогда не скрывал, что терпеть не может всего, что связано с азиатами, и только верность атаману, да еще эмигрантская безысходность вынуждали его оставаться в Маньчжурии.
– Под что поставят, – гневно блеснул глазами Семенов. Любое недовольство подчиненных великим прозябанием на сопках Маньчжурии он воспринимал, как упрек в свой адрес, намек на то, что Краснов, Деникин и прочие по крайней мере сумели привести свое воинство в Европу, а он – нет.
Как только Фротов ушел, генерал Семенов сбросил с себя френч и вошел в соседнюю комнату, где его ожидала японка.
– Иди ко мне, кто бы ты ни была и кто бы тебя ни подослал, – хмельно предложил он, садясь на расстеленную посреди комнаты циновку и прислоняясь спиной к кушетке.
Девушка подошла к Семенову и, нежно обхватив руками подбородок, приподняла его.
– И-меня и-никто не подсылал, – негромко, нежно произнесла она. Эти слова ее прозвучали как любовное признание.
– Правду нам еще предстоит узнать. Но японцам остерегаться меня нечего.
– И-вам тоже не стоит опасаться их, генерал.
– Ты-то откуда знаешь? – хмельно икнул Семенов и замер с полуоткрытым ртом. Только сейчас до него дошло, что Сото отлично поняла, о чем он говорил с Фротовым.
– И-вы не должны опасаться меня. – Девушка прислонила его голову к себе, и полы ее халата сами собой распахнулись, оголяя юное, уже знакомо пахнущее духами и первородной чистотой смугловатое тело.
– Тогда зачем тебя подослали ко мне? – попытался сдержаться генерал, понимая, что еще несколько мгновений – и он окажется опутанным сладострастной паутиной изысканных восточных нежностей.
– И-цтобы вы чувствовали себя спокойно.
– Я? – озадаченно спросил Семенов. Генерал отлично помнил: еще несколько минут назад Сото доказывала, что ее никто не подсылал. А теперь вдруг спокойно признала это.
– И-вы.
– А яснее ты можешь, черти б на тебе смолу возили?! Яснее, в соболях-алмазах!
Однако окрик его Сото не смутил. Даже то, что грозный рубака-атаман потянулся к лежащему рядом ремню с кобурой, не заставило ее содрогнуться. На ангельски красивом, богоугодном личике девушки оставалась все та же неописуемо-наивная улыбка.
– И-цтобы я могла подтвердить перед самым и-высоким командованием, и-цто вы оставались преданным японской армии и императору. И-разве это плохо, да?
– Вот оно что?! Ко мне приставили адвоката-соглядатая. Недурственно, – провел ладонями по бедрам девушки генерал. – Недурственно. – Ему хотелось окончить разговор раньше, чем уложит ее рядом с собой, поскольку потом разговор может «не пойти». – Интересно знать, кто это так заинтересован в непорочности моей репутации. Что вы молчите, моя Орхидея?
– Орхидея? И-так и-меня еще никто не называл. И-вы, и-конечно же, имели в виду императрицу Цыси[13], – насторожилась Сото.
13
Цыси – маньчжурская императрица, которую придворные называли между собой Орхидеей. Ее принято считать последней правительницей Китая. Кроме всего прочего, прославилась своей почти идеально налаженной службой дворцового и государственного шпионажа. Правила с 1861 по 1908 год.