Но поскольку мышь корчится и смотрит уродливыми глазками в противоположные стороны, да еще при этом противно пищит, не остается ничего иного, как взять ложку и прибить ее, а потом зашвырнуть куда подальше, где ее никто и никогда не найдет. И вот я стою у кромки леса и в сотый раз вытираю руки о рубашку, пытаясь забыть о прикосновении мышиного хвоста. Потом спешу в хижину Бет, выливаю из котелка воду и тщательно его мою. Следует поскорее забыть об уродливой мыши, не говоря уже о том, что я сам состряпал ее из «всякой всячины», которую насобирала Бет. Нужно навсегда выбросить из головы память об этом происшествии и о том, что я могу творить подобные вещи. Ведь никто не знает, к чему может привести такое умение и как оно повлияет на мою судьбу.
Дитя Глины [17]
Произнесенные в соседней комнате слова долетели до моих ушей по вентиляционному каналу. А может быть, меня насторожил заговорщический тон перешептывающихся между собой женщин. Точно не скажу, но, услышав их, я вскинула голову и замерла на месте, оставив попытки затолкнуть руку куклы в узкий, расшитый блестками рукав.
— Разве вы больше не можете иметь детей? — спросила у матери гостья.
— Наверное, могу, но вот только боюсь, что все они будут похожи на Церизу. [18]
Я резко поднялась с места и, закашлявшись, уронила куклу. Вернее, отшвырнула в сторону, чтобы заставить их прервать разговор. За стеной наступила тишина, а меня охватило непреодолимое желание убежать подальше от дома, куда-нибудь в парк, спрятаться под семью деревьев с молодой листвой или бегать вокруг озера и кричать, кричать, пока из памяти не выветрятся нечаянно подслушанные страшные слова.
В доме стояла мертвая тишина. Я заперлась в спальне, для надежности подперев дверную ручку стулом, задернула занавески, чтобы не видеть яркого солнечного света, струящегося в открытое окно, и комната погрузилась в темноту. Не раздеваясь, улеглась в постель и натянула на голову одеяло. Стояла жара, и я оставила щелочку, чтобы дышать, и затихла, в надежде, что родители забудут о моем существовании.
В коридоре послышались шаги, и в следующий момент мама повернула дверную ручку.
— Цериза, милая, ты меня слышишь? — Она старалась придать голосу нежность, потому что рядом стояла ее гостья.
— Пожалуйста, уйди и оставь меня в покое, — откликнулась я, высовывая голову из-под одеяла.
Они ушли. Позже, после ухода гостьи, мама вернулась.
— Цериза, сейчас же открой дверь! Вот ведь что выдумала, запираться от собственной матери!
— Отстань, прошу тебя, — ответила я ледяным голосом.
Мама снова ушла, как я и просила, и мне стало до боли обидно, что она так легко согласилась исполнить эту просьбу.
Казавшийся бесконечным день клонился к вечеру. На занавески легли темные тени, а шум проезжающих мимо дома машин и звуки шагов становились все реже и отдавались эхом на опустевшей улице. Я лежала под одеялом, обливаясь потом и задыхаясь от жары, в ожидании ночи, которая не обещала принести спасительную прохладу.
Вернулся домой папа, и я слышала, как они с мамой о чем-то тихо спорят. Потом снова стали дергать дверную ручку.
— Милая, ты слышишь меня? — раздался папин голос. — Открой, пожалуйста. Знаю, ты расстроена, но впусти меня, и мы все обсудим. Тебя сейчас нужно пожалеть и утешить, правда? Может, поужинаешь?
— Не хочу. Прошу тебя, уйди.
До этого момента я не плакала, но даже сейчас, сквозь навернувшиеся на глаза слезы, говорила все тем же спокойным и ровным голосом. Вот останусь навеки здесь, под одеялом, голодная, нелюбимая и никому не нужная, и папа никогда больше меня не обнимет.
В течение вечера папа приходил еще несколько раз.
— Уходи, я уже сплю, — отозвалась я и на сей раз сказала правду. Папа ушел.
Среди ночи меня разбудил странный шум, похожий на шуршание крыльев крупного насекомого. Во сне я успела сбросить одеяло и простыню и, повернувшись на промокшей от пота подушке, открыла распухшие от слез глаза. Вот оно, за развевающейся на ветру занавеской. Сидит на подоконнике и шуршит крылышками.
Я села на кровати и вдруг почувствовала страшный голод. Девочка плотного сложения, всегда отличающаяся превосходным аппетитом, сейчас испытывала полную опустошенность и потерю душевного равновесия. На память пришли слова бабушки, которые она часто твердила маме: «Девочка ест все, что перед ней ни поставь, и это замечательно». «Да, конечно, замечательно», — неуверенно соглашалась мама. «Особенно если учесть, что ты всегда была страшной привередой», — говорила в заключение бабушка.
Порыв ветра качнул занавеску в комнату, и на подоконнике, на фоне облаков, в отблесках уличных фонарей стала отчетливо видна сидящая на корточках маленькая человеческая фигурка с тоненькими темными руками и ногами. Она облачена в ветхую одежду с рисунком, похожим на шелковый абажур. Голова с выпученными глазами, расставленными в разные стороны, и острым подбородком, напоминает богомола. Загадочное создание курило крошечную трубку с длинным резным мундштуком. От пряного запаха дыма мозг лихорадочно заработал, пытаясь воскресить воспоминания, связанные с этим ароматом.
— Вы волшебница! — воскликнула я.
Маленькая женщина презрительно фыркнула, выпустив изо рта колечки дыма, а в следующее мгновение ветер отбросил занавеску назад, и она скрыла из виду миниатюрную фигурку. Вскочив с кровати, я подняла занавеску и увидела, что сказочная фея по-прежнему сидит на подоконнике.
— Ты совсем забыла родной язык, — произнесла она дребезжащим голосом, похожим на стрекотание сверчка.
— Какой язык? — изумилась я.
— Ха, люди называют его «волшебным», но если я на нем заговорю, ты не поймешь ни слова.
— А вы попробуйте, — стала настаивать я. — Ну пожалуйста, прошу вас.
— Я пыталась, — протрещала волшебница. — Твои уши превратились в обросшие плотью хрящи с волосками внутри. Вот ты ничего и не слышишь. — Сделав глубокую затяжку, она стала старательно заталкивать в трубку уголек, пока не засветился кончик крошечного пальца.
— Вы сказали, что я забыла язык…
Волшебница снова выпустила изо рта три изящных колечка, а потом разом выдохнула весь дым.
— Меня не назовешь доброй волшебницей, иначе я не оказалась бы здесь. Я не веду спасительные беседы, не помогаю наладить отношения и не раздаю советы, как следует поступить в том или ином случае. Полагаю, люди способны решить это сами.
— Что решить? — не поняла я. — А вдруг их мозг тоже превратился в обросший плотью и кровью хрящ, и они уже ничего не могут решить?
Она выбила трубку о подоконник, рассыпав вокруг целый фейерверк искр, а потом спрятала ее в тугих завитках черных волос, расправила прозрачные, как у стрекозы, крылья и быстро пригладила их изящными черными ручками.
— Ты порождение Глины, — заявила волшебница.
— Порождение чего?
— Говорю же, Глины. Только не лги, что сама никогда не задумывалась, почему ты вся такая кругленькая и темнокожая.
— Но что означает «порождение Глины»?
Волшебница балансировала на подоконнике, готовясь взлететь.
— Ты подменыш, и твое настоящее место в Волшебной стране. Скажу больше, вместо тебя там осталась сестра-близнец, которая скоро полностью превратится в Глину. Кто-то связал вас одной нитью, чтобы можно было путешествовать между мирами по узкой дорожке, которой воспользовалась я. — Послышался треск крыльев, и, вспорхнув с подоконника, волшебница взмыла в воздух.
— Постойте! — закричала я. — Скажите, где искать сестру-близнеца?
Волшебница рассмеялась в ответ, и этот звук походил на скрежет ржавого железа.
— Путь, по которому пришла я, все еще открыт. Только учти: я ничего тебе не говорила. Не люблю играть роль посредника, да и не мое это дело — наставлять людей на путь истинный.
Стрекоча крыльями, она исчезла за домами.
— Цериза? — Дверная ручка снова зашевелилась. — Что случилось? Ты нас звала?
— Нет, — ответила я спокойным, уверенным голосом и прыгнула обратно в кровать. — Все хорошо, я уже сплю!