Он вошел в комнату и стоял, переступая с ноги на ногу в своем огромном пиджаке.
— С ним я вряд ли бы настолько забылась.
Официант, должно быть, видел меня в гостиной и наверняка знал, что я слышала его нью-йоркский выговор, но, открыв рот, он вдруг заговорил с английским акцентом. Ничуть не смущаясь, он описал суп со сморчками. Затем перешел к консоме с говядиной, причем вдался в такие подробности, что мы почти видели шеф-повара в облаках пара, очищающего бульон до последней капли. Так он прошелся по всему меню — что еще оставалось ему делать? — рассказал нам о двухфунтовом омаре, который, прохлаждаясь в холодильной камере, страстно мечтал превратиться в сказочное фрикасе. Шеф приготовит этого зверя на пару, отделит мясо и соединит его с только что приготовленным «белым маслом».[85] Печень с трюфелями, по его заверениям, была их фирменным блюдом. Ее нарезали на тончайшие кусочки и прижигали так быстро, что она становилась бархатной, после чего ее окунали в соус, который вкушают разве только ангелы. И ни один здравомыслящий человек, заявил он, не уйдет из их ресторана, не отведав малину с крем-брюле. Последние слова он растянул на добрую минуту.
— Обещаю, — сказал он, когда заказ был окончен, — что обед вам запомнится.
Он говорил так убежденно, что я позабыла твидовую администраторшу, перестала обращать внимание на искусственный акцент и пустую комнату. Решила ему поверить.
— Похоже, все будет хорошо! — сказала я Кэрол.
Потом присмотрелась к ней и спросила:
— Как ты себя чувствуешь?
— Хорошо, — ответила она.
— Хорошо? — засомневалась я.
— Я устала, — сказала она. — После лечения прошло всего два дня. На выздоровление требуется время. Но химиотерапия не так и страшна. В клинике я со многими познакомилась. Большая часть из них чувствует себя много хуже. А вот я хорошо переношу лечение. Врачи надеются на удачный исход. Через два месяца мы будем знать больше. Если не подействует, пройду еще один курс. Я поправлюсь. И сейчас мне очень хочется съесть наш обед.
Я поняла, что о своей болезни она мне говорить не хочет. Ей требовался отпуск из страны больных. Поэтому мы стали говорить о работе, жаловаться. Мы рассказывали истории о разных начальниках и их фобиях, о том, что они постоянно делают не то что нужно. Разговор был знакомый и утешительный.
Официант явился что-то очень быстро и объявил:
— Bisque aux morilles![86]
Голос его звучал так убежденно, что, когда он поставил передо мной тарелку, я с надеждой заглянула в ее глубины. Суп был густым и маслянистым, над ним поднимался пар. Я зачерпнула его ложкой и поднесла ко рту.
Проглотила одну ложку супа, потом другую. Все еще не в силах поверить, зачерпнула еще.
— Что? — спросила Кэрол.
Передо мной стояла тарелка чистых горячих сливок. Возможно, в них была добавлена капля хереса, но и только. Я не почувствовала и запаха грибов. Абсолютно.
— Ты похожа на кошку, трогающую зеркало, — заметила Кэрол. — Знаешь, как они смотрят на себя, протягивают лапу, словно не верят, что это зеркало, а не другая кошка? Сейчас ты ведешь себя точно так же.
Она взяла ложку и окунула ее в консоме. Ее лицо выразило недоумение. Она проглотила еще одну ложку.
— Думаю, — сказала она, — что и я стала похожа на пресловутую кошку.
С каждым новым блюдом наша трапеза становилась все комичнее. Омар нам попался сухопарый. Похоже, прежде чем попасть к нам на стол, он долго прохаживался вокруг холодильника или другой мебели. Рассеченная рыбья плоть была опущена в густой соус, приготовленный из муки и молока с добавлением щепотки укропа и огромного количества хереса. Печень оказалась жесткой, и ее вкус перебивал все тот же херес.
— Это — самая плохая еда, которую я когда-либо ела в ресторане! — воскликнула Кэрол. — Если бы ты не была со мной, то я посчитала бы, что это — последствие химиотерапии, лишившей меня способности чувствовать вкус. Представь себе человека, с трудом скопившего деньги, чтобы прийти в самый романтичный ресторан города…
Или, подумала я, можно представить и другой сценарий. Представить ресторанного критика, пригласившего больную подругу, которая может насладиться пищей лишь раз или два в месяц. Можно было бы взять ее в любой другой ресторан, но ты привела ее сюда.
— Ты должна что-то сделать, — сказала Кэрол.
— Не беспокойся, — сказала я. — Сделаю.
Я сидела за компьютером, писала о безвкусной пище, а в моей голове звучал визгливый голос твидовой администраторши. Я пыталась представить себе жизнь человека, который ведет себя подобным образом. И затем придумала за нее ее жизнь. Замуж она вышла рано, а муж оказался грубым подонком. Она терпела это — сколько лет — пять, шесть? — и, наконец, ушла от него. Детей не было. И теперь она вела одинокую жизнь на краю счастья других людей, лелеяла свою ненависть, чтобы не застыть.