— Этот ублюдок? Да я знать не хочу, где он может быть! Мне вообще плевать на него! Пусть сопьется вконец и уматывает к своим приятелям-испанцам, если ему так нравится!
— Простите, миссис Конуэй, — вежливо прервал пламенную тираду Кунз, — я понимаю ваше возмущение, но мне очень нужен Уолрет. Я специально прилетел из Нью-Йорка.
— Вы? — не поверила она. — Специально, чтобы поговорить с этим забулдыгой?
— Вот именно, миссис Конуэй.
— Хм… Ну ладно, мистер. Ищите его в «Эль Мюзика сентро» на Махадо-стрит. Знаете, где это?
— Честно говоря, я давно не был в Лос-Анджелесе…
— Восточный район. В испанском квартале. Рядом с Дос Террос. Вам любой подскажет. Только осторожней, там полно этих ублюдков из молодежных банд.
— Спасибо, миссис Конуэй, — вежливо поблагодарил женщину детектив.
— Не за что, — буркнула она в ответ. — Если найдете Уолта, скажите, что он может катится к такой-то матери.
— Хорошо, я передам, — согласился Франциск, с большим облегчением думая, как ему повезло, что он остался холостяком. Лишнее доказательство никчемности брака — этот телефонный разговор.
Пройдя по Калент-стрит, детектив свернул на Махадо и почти сразу увидел приземистое, обтрепанное жизнью здание, над входом в которое красовались белые облупленные нотные знаки и буквы «Эль Мюзикл сентро». Даже в плохие времена Франциск не посещал заведения такого ранга. В них, как правило, было грязно и стоял ужасающий шум, раздражающий даже привычный ко многому, далеко не утонченный слух детектива. Пол, обычно заплеванный и грязный, с катающимися на манер «перекати-поля» в потоке сквозняка столбиками пепла. Конечно же, раз в сутки, после закрытие худосочная испанка наводит там порядок, но это ненадолго. Обычно лишь до следующего утра. Подают в таких заведениях что-нибудь вроде «Вирджиния фэмили»[12]. Рассчитывать на серьезную выпивку лучше не стоит, когда переступаешь порог такого бара.
Хотя сейчас соображения такого рода не могли остановить Франциска. Он толкнул дверь и вошел внутрь. Дело обстояло все-таки лучше, чем ему представлялось. Возможно, тому «виной» был ранний час, но в зале оказалось чисто — относительно, разумеется — и даже не очень накурено. Четыре довольно молодых парня-ис-панца в широких джинсовых куртках толклись у автоматического бильярда, медленно потягивая дешевенькое пивцо «Милуоки». В глубине бара, за столиком, сидела пара женщин неопределенного возраста, ярко накрашенных и вызывающе поглядывающих на единственного мужчину, сидящего на табурете у стойки и болтающего с барменом. Тот, улыбаясь, кивал и изредка вставлял несколько слов, но в основном говорил посетитель.
Когда Франциск вошел, лица женщин и «милуокских» парней обратились в его сторону. Впрочем, красотки почти сразу же потеряли к нему всякий интерес, зато юнцы продолжали изучать Кунза черными маслеными глазами. И, честно говоря, взгляды их не предвещали ничего хорошего. Один из них демонстративно вытащил из заднего кармана замызганных джинсов «спринг-найф» и сунул его за ремень. Недобрая улыбка застыла на тонких губах, словно приклеенная.
Лишь плотный, крепкого сложения мужчина у стойки даже не обернулся. Однако Кунз узнал его. Уолт Конуэй. В понимании Франциска тот был весьма выдающейся личностью. При довольно высоком росте, Уолт отработал почти семнадцать лет в лос-анджелесской полиции, расследуя страшноватые дела. Убийства, связанные с мафией и наркотиками, изнасилования с последующим расчленением жертвы и прочие тошнотворные вещи. Затем Конуэй сунул нос в какие-то темные дела, в которых были замешаны большие люди, и его вышибли пинком под зад. Правда, это сопровождалось дифирамбами, и «вышибли» в данном случае подразумевало отправку — а точнее, выпроваживание — на пенсию. Да только «дерьмо» оно и есть «дерьмо» и воняет одинаково, даже если упорно называть его земляникой.
После этого Уолтер работал детективом, но и тут ему крепко наступили на горло представители законной власти. Однако у Конуэя оставалась куча знакомых, как в полиции, так и в преступной среде, самых разных калибров. До самых верхов он, конечно, не добрался, но всегда был в курсе большинства дел, происходящих в Лос-Анджелесе. За нужными сведениями Уолт обращался к людям «помельче», а те, в свою очередь, добывали информацию по своим каналам. Конуэй использовал политику «кнута и пряника», накопив за время работы в полиции изрядное количество компроматов на многих «шестерок» и «торпед» города, он, не стесняясь, прибегал к шантажу. Пару раз его пытались убить, и один раз почти осуществили задуманное, но Уолт обладал поразительной, кошачьей живучестью. Провалявшись почти месяц в больнице, он вышел, отыскал напавшего на него парня и изуродовал его так, что никто не смог бы сказать, какое было лицо у пострадавшего до инцидента.