Он взял себя в руки, выпил виски с содой, заставил своего секретаря принести всю накопившуюся корреспонденцию в комнату Филиппы и обсудил с ней некоторые вопросы.
Потом они пили чай, и приехали гости.
Джервез вышел из дому, но на Пэл-Мэл его окликнул, к великому его изумлению, Разерскилн, — такси подъехало к самому тротуару.
— Поедем в Спорт-Клуб. Выпьем там чего-нибудь, — предложил Разерскилн.
Джервез сел в машину.
— Какого черта ты здесь делаешь? — спросил он.
— Дела, — уклончиво отвечал Разерскилн, а потом прибавил:
— Кит теперь в школе, так что мне пришлось приехать сюда на матч.
Джервез вдруг вспомнил, что на следующий день назначен матч в крикет между Итоном и Гарроу.
— Ну, а как поживает Кит?
— О, он молодец! Всегда здоров. Никогда не встречал ребенка, который был бы так изумительно здоров. В прошлом феврале он сломал себе на охоте ключицу и руку, а через две недели поправился и снова ездил верхом.
Голос Разерскилна был абсолютно невыразителен, но даже он не мог скрыть звучавшей в нем гордости и любви.
Такси остановилось у Спорт-Клуба.
— Войдем, — снова пригласил Разерскилн.
Джервез последовал за ним, лениво думая о том, что Джим поседел, насколько вообще это заметно на рыжеватых волосах.
В комнате, в которой ему пришлось ожидать брата, разговаривали двое мужчин, один необычайно толстый, другой — обычный тип лондонского биржевика, преуспевающего, сдержанного, приятного.
Человек со складками жира над воротничком прохрипел:
— Так что я купил ей браслет, и влетел он мне в две тысячи… Строгих правил или легкомысленная, или какая бы там ни была — никогда не подозревайте вашу Жену! Обходится чертовски дорого!
Звучный, вежливый смех, еще несколько деталей, еще выпивки — и мужчины собрались уходить.
Джервез узнал в толстяке Ланчестера, другого он не знал. Он кивнул Ланчестеру, тот просиял и низко поклонился в ответ, хотел, видимо, заговорить и не решился. Джервезу приходилось сталкиваться с ним по делам благотворительности, касавшимся больниц, он вспомнил, что Ланчестер был очень щедр и что особенно говорило в его пользу, исключительно щедр к детской больнице.
«Всегда любил ребят», — сентиментально хрипел он.
Вошел Разерскилн и заказал напитки.
— Как дела? — спросил он. — Устроил ли ты дренаж на Нижних Лугах?
Джервез это сделал. Они обстоятельно потолковали о разных системах орошения.
— Как поживает твоя жена?
— Приезжай, пообедаешь с нами и увидишь ее. Ты слышал… гм… что она была больна?
Красное лицо Разерскилна выглядело деревянным.
— Да. Тяжело?
— Да.
— Чертовски не повезло.
Пауза. Потом Разерскилн, подогретый прекрасным виски, продолжал то, то он в более холодные минуты назвал бы болтовней:
— Гм… есть надежда?
— Не думаю.
— Немного рано, собственно говоря.
— Я хотел бы завтра повидать Кита, — сказал Джервез.
— Да. Великое событие. Приезжай завтракать в Гардс-Тент вместе с Филь!
— Благодарю. В час тридцать?
Они снова выпили.
— Ну, едем к нам обедать.
Разерскилн размышлял.
— С удовольствием бы, но я так редко бываю в Лондоне… а тут есть одна женщина…
— О, хорошо. Загляни, когда сможешь.
Они расстались у дверей клуба. Джервез пошел домой и по дороге встретил Тедди Мастерса во фраке и в цилиндре набекрень, мрачно и бесцельно бродившего по улице.
Тедди приветствовал его:
— Хэлло, сэр! — и машинально улыбнулся.
Он не сознавал, что в этом «сэр» — дань молодости зрелому возрасту, но Джервез уловил оттенок и расстроился.
Но для Тедди все условности языка казались естественными по отношению к Джервезу. Джервез был тем, кто нанес ему самую тяжкую рану в жизни. Тедди мог делать дела, мог стараться забыть — но не забывал.
Он любил Филиппу той наивысшей, истинной любовью, которая так редко встречается и которая так длительна, пожалуй, единственная длительная любовь. Та любовь, которая создает счастливые браки и довольство жизнью, потому что она является такой же необходимостью для людей, ее окружающих — имеющих счастье ее ощущать — как дыхание или сон.
До тех пор, пока она не ушла от него, Тедди никогда не тратил времени на размышления о том, как он любит Филиппу, никогда вообще об этом не задумывался, он всегда знал, что «сходит с ума» по Филь, и она всегда была тут, всегда можно было «сходить с ума», смеяться и, вместе с тем, быть счастливым.
Он мог бы петь вместе с тем герцогом из XIII-го столетия, который тоже любил лишь одну женщину в мире, но потерял ее и старался забыть свое горе:
Сегодня он был на тропинке блужданий, пока не наступит час отправиться на вечер танцевать с Филиппой.
Он был бледен и мрачен, когда здоровался с Джервезом: прошли беззаботные, бесконечно веселые времена Тедди и «Флика»… Никто из компании молодежи не называл больше Джервеза его прозвищем по игре в поло.
— Я слышал, вы танцуете сегодня с Филиппой у Рэнстинов, — сказал Джервез, закуривая папиросу.
— Да. Надеюсь, мы представим красивое зрелище. Конечно, Филь божественно танцует, я буду виноват, если мы не произведем фурора.
— Я только что вернулся из Фонтелона. Что это за танец?
— О, ничего особенного. Вы увидите.
Они расстались, и Тедди побрел дальше, к Леоноре. Он теперь часто встречался с ней и всегда именно «брел» к ней. Он чисто по-мальчишески, забавно, обиженно считал, что нужно же «иметь кого-нибудь, с кем повсюду бывать», нельзя же вечно шататься одному…
Кроме того, Леонора создала для него много возможностей для танцев, приемов и обедов.
Она брала его светлую, тонко очерченную голову в свои душистые руки, целовала его веки и говорила:
— Я обожаю вас!
Тедди питал отвращение и к ней, и к себе и все же знал, что будет это продолжать… «Все парни так делают», — сказал бы Майкл Арлен.
Тедди выехал из дома и переселился на Шепардс-Маркет, где Леонора отделала ему две тесные, маленькие, мрачные комнатки темным дубом и восточными тканями — эффектно, но совершенно не соответствовало его вкусам. Его товарищи по клубу и сослуживцы замечали это и открыто зубоскалили:
— Эге-ге! Тедди, ты — падший ангел!
Ему было все безразлично… Майлс, его брат, находившийся в Кении, написал ему, не стесняясь в выражениях, резкое письмо, а он всегда относился с уважением к «старине Майлсу».
Теперь же ему было все равно.
Казалось, он потерял способность реагировать, он все еще сам оплачивал свои счета и кое-как перебивался, но принимал в подарок шелковые халаты, носовые платки, диван, нескончаемое количество дорогих папирос и ящики вина.
Леонора ждала его, по крайней мере, она вышла на лестничную площадку в тот момент, когда он подымался по единственному короткому пролету.
Она выглядела поразительно мило, и даже Тедди признавал, что она давала молодому человеку известный cachet [5], и мрачно допускал, что она всегда убийственно элегантна.
В этот вечер на ней было платье, похожее на золотой футляр, в ее стройности был порыв, ее черные волосы были густы, аккуратно причесаны и образовывали красивую линию на затылке, а изумительно-синие глаза нежно улыбались Тедди.
— Хэлло, дорогой, почему так мрачен? Слишком много танцевал?
Она смеялась, говоря это. Она уже успела поссориться с Тедди из-за его танца с Филиппой.
— Нет. Я думаю, на меня влияет жара.