— Только один раз… почувствовать твою близость… только на одно мгновение поверить, что все, о чем я мечтал, к чему стремился, — исполнилось! Я знаю, что этого нет, — мгновение пройдет, и я снова буду за стеной, вне твоей жизни…
Она почувствовала легкое прикосновение его склоненной головы к ее груди и горячие трепетные поцелуи на своей руке, лежавшей рядом с его рукой.
Он оправдывался перед ней с отчаянием и обожанием.
— А позже, что бы тебе ни сказали, что бы ты ни услышала, думай только одно обо мне: «Все лучшее, что он имел, единственную, настоящую любовь его души и сердца — он положил к моим ногам». Это правда, Филь, правда; я вырос, любя тебя, я буду любить тебя, когда буду прахом. Ты не любила меня, я всегда это знал, но я не мог перестать любить… А ты… я тоже был дорог тебе… немножко?
Он освободил одну руку и коснулся ее наклоненной золотистой головки.
— Филь, взгляни на меня разок, скажи… что будешь помнить меня… и я уйду…
Филиппа слегка вздрогнула от прикосновения его руки; она так устала, была так расстроена; эта последняя дикая выходка напрягла ее самообладание до крайних пределов.
Но для Тедди это трогательное легкое содрогание было целым откровением… Опустившись на колени, он дрогнул в ответ; глаза его из умоляющих сделались восторженными; он поверил, что в этот изумительный момент случилось чудо из чудес и Филь полюбила его…
Дверь щелкнула — оба услышали это. Филиппа не могла говорить, а Тедди замер на секунду. Затем он вскочил на ноги и выбежал на террасу.
При входе Джервеза в комнату Филиппа услышала звук, как будто кто-то поскользнулся на мокрых мраморных плитах, а затем странный, короткий крик.
Она поднялась навстречу мужу, но при взгляде на него ей пришлось собрать все свое мужество, чтобы не вскрикнуть. Он стоял, устремив на нее глаза, сжимая и разжимая руки, выражение его лица привело ее в ужас. Два раза он раскрывал было рот, но не издал ни звука; наконец он тряхнул головой, как будто желая высвободить ее, и ему удалось выговорить безжизненным голосом:
— Я почти поверил тебе… почти… но ты одурачила меня! Там… в моей комнате… мне стало стыдно… я упрекал себя за то, что неправильно осудил тебя… и вот…
Он сделал шаг вперед и поднял руку; Филиппа думала, что он хотел ее ударить. Лицо Джервеза искривилось в подобие улыбки.
— Прикоснуться к тебе? Ни за что! Если бы я это сделал, — он захлебнулся на этих словах, — то это было бы лишь для того, чтобы убить тебя… Но не стоит быть повешенным за тебя… за таких как ты… Ты… ты — развр…
— Нет, нет! — воскликнула вдруг Филиппа громким и ясным голосом. — Я не позволю тебе сказать этого! Не позволю!
С террасы их кто-то позвал. Леонора стояла в открытом окне, смертельно бледная, с дрожащими руками, бормоча:
— Кто-то… здесь внизу… застонал… упал… только что… Я не могла спать… встала. Я видела какого-то мужчину, выбежавшего из этой комнаты… Он оступился на террасе… Мне кажется, что я была в обмороке…
Джервез безжизненно ответил:
— Я спущусь вниз.
Филиппа вышла на террасу, игнорируя Леонору, и опустилась на колени на низком выступе крыши, стараясь пронизать взором окружающую мягкую темноту.
Показались люди с факелами, Маунтли, Джервез и Разерскилн. При тускло и неясно мерцавшем освещении Филиппа с трудом различила скорченную фигуру, увидела яркое красное пятно… часть одежды деревянного солдатика… Затем факел осветил спутанные волосы Маунтли, поднятый воротник его пальто, накинутого на пижаму… и Разерскилна… Вот они наклоняются, что-то поднимают…
Голос Разерскилна пронесся в редком воздухе:
— Умер на месте… бедняга… верно, сломал себе шейные позвонки…
Она услышала скрип гравия под ногами мужчин, медленно и тяжело ступавших со своей ношей; факелы теперь были опущены вниз, как попало, и напоминали рой светляков. Так казалось Филиппе, лихорадочно работавший мозг которой готов был ухватиться за всякую мысль. Тедди не умер… Этого не могло быть — он был только в обмороке, и все еще в этом нелепом мундире! Как будто можно умереть наряженным в такой костюм!
Она повернулась, чтобы уйти с террасы в дом, и увидела Леонору, стоявшую рядом с ней.
Обе женщины взглянули друг на друга, и Филиппа прошла в свою огромную комнату, где все окна и двери стояли настежь, а шелковые гардины надувались, как паруса на судне.
Огни были уже в коридоре, огни и сдержанные голоса и медленные шаги по каменному полу холла; шаги приближались и стали неровными, когда начался подъем по лестнице.
Филиппа ожидала у двери; зубы ее щелкали.
— Нет!.. Нет!.. — повторяла она еще и еще, не сознавая, что говорит.
Вот видны уже лица Джервеза, Разерскилна, Маунтли…
Теперь они на верхней площадке главной лестницы и поворачивают налево.
Филиппа различила яркий красно-синий мундир. Она ухватилась за дверь; руки ее так крепко сжали дерево, что оно врезалось ей в ладони.
И она увидела лицо Тедди, такое спокойное, молодое. Казалось, он спал, волосы его были едва смяты, упавший луч света позолотил их. Маленькая процессия прошла в его комнату и исчезла из вида.
Филиппа все еще стояла, ухватившись за дверь, губы ее шептали:
— Этого не могло быть!.. не может быть!..
Повернув голову, она заглянула в свою комнату и вошла в нее; дверь захлопнулась за ней.
— Этого не могло быть!.. Как могло это быть?..
Ведь в этой самой комнате, у этой самой кушетки Тедди стоял на коленях всего несколько минут назад и шептал: «Я люблю тебя». Нет, он сказал: «Филь, взгляни на меня разок и скажи, что будешь помнить меня»…
Она сильно вздрогнула… Но был ли это его голос, голос Тедди? Нет, это птичка шевельнулась в плюще и чирикнула во сне. Филиппа упала перед кушеткой на колени, весь ужас горькой действительности охватил ее, увлекая все глубже и глубже в ледяную бездну.
Часть вторая
ГЛАВА I
Мы наиболее боимся того, что нам менее знакомо; нас не страшат бедность, разочарование, горести сердца и потери, но нас пугает одиночество.
Леонора была занята мыслью, что надеть, — ни черное, ни белое не было ей к лицу. Она окончательно остановилась на прелестном матовом пурпуре и маленькой, очень нарядной черной шляпе. А какие перчатки — белые? бежевого цвета? Нет, светло-серые…
А вуаль?
Очень demodee [7]и испортит весь шик, весь эффект. Вуали не надо.
Суд заседал или собирался, или как это называется, в такие невозможные часы!.. Приходилось быть там уже в десять часов, а вас могли вызвать только в три.
Так неделикатно…
Однако, она была готова, и Дикки суетился в холле… Слава Богу, ей удалось отговорить его присутствовать на заседании. Не потому, чтобы она хоть капельку боялась, но на суде делались иногда такие несносные намеки; и она слышала, что защитник Филиппы очень горячо взялся за это дело.
В то время, как «роллс» быстро катился по улицам, Дикки делал замечания относительно чудной погоды.
— Лето, наконец, наступило, — говорил он, высовываясь, чтобы посмотреть, как выглядит лето на мосту Ватерлоо. Жирные руки его покоились на жирных коленях; красное лицо было оживленно.
— Впрочем, сегодня не следовало бы так много об этом думать, — сказал он вдруг и коснулся руки Леоноры.
Она всегда чувствовала отвращение при его прикосновении; теперь она закрыла глаза и ничего не ответила. «Какое у нее сердце, — подумал Дикки, — и какая глубина чувства! Бедная моя девочка! Через что ей придется пройти сегодня! Какая проклятая, неприятная история!»
— Честное слово, ума не приложу, — выпалил Дикки уже в сотый раз, — как это Вильмот может вести такой процесс! Он, верно, сумасшедший. Да он и выглядит таким, во всяком случае.