Со времени войны в его жизни здесь ничего не было в этом роде — ничего подобного! Эти старые женщины с их подарками, золотыми портсигарами, кольцами, катанием в автомобилях — были ему противны. А здесь была молодость, привлекательность и страшная опытность, а последняя значила так много.
Он отрицал бы это, а между тем, это было так: мысль об исключительной опытности Филиппы, равно как и известная всему свету главная роль, которую она сыграла в трагедии, возбуждали величайший и тайный интерес в Арчи, привлекая его. Он был в том возрасте, когда опыт имеет опьяняющую привлекательность и когда неопытность готова купить посвящение за самую высокую цену. Он никогда не сознался бы также и в том, что вид Филиппы, шум, который окружал ее, как жену Вильмота, заинтриговали его.
Он знал только что был увлечен, и решил познакомиться с этой чарующей женщиной; он чувствовал лишь, что был готов, как он выражался, пойти на все, лишь бы добиться своего.
В этот же вечер он не стал дольше ждать и спросил Филиппу, не желает ли она танцевать.
Она поблагодарила его, но нет, ей как будто не хочется.
— О, постарайтесь захотеть! — умолял Арчи. — Пожалуйста!
Но она, улыбаясь, покачала головой. Разочарованно отходя прочь, он размышлял о том, что она ни капельки не казалась развязной. Все, кроме этого! Голос ее был восхитительный, но холодный!
И у нее были замечательные манеры — он почувствовал себя перед ней неловко.
Он прилежно танцевал с «девами» старой бригады, но продолжал поглядывать на Филиппу, рядом с которой уселся полковник Баррон («Проклятый юбочник!» — думал Арчи), видимо, приятно проводивший время, судя по галантности, с которой он вставлял монокль одной рукой, прижимая другую к сердцу как бы для того, чтобы усилить выражение сказанного.
«Будь он проклят», — подумал Арчи, бессознательно пользуясь леди Рэллин, как буфером между собой и острым локтем Форда. Тот улыбался одними губами, кляня все в душе, в то время как с трудом удерживался на ногах, танцуя с дамой, шея которой была унизана жемчугом, а руки покрыты браслетами от кисти до локтя; дама говорила языком Боуэри [17]и казалась чрезвычайно довольна собой и всем, что ей принадлежало.
Возвращаясь из сада, где он курил, Арчи совершенно случайно встретился с Филиппой, медленно спускавшейся по широким каменным ступеням.
Он тотчас остановился.
— Даже если вы не хотите танцевать, можно с вами поговорить?
Она слегка засмеялась, и ее смех заставил Арчи неожиданно почувствовать себя смелым и счастливым.
— Недалеко отсюда есть скамейка, откуда чудесный вид; мы могли бы там выкурить по папиросе, — если вы не против?
Филиппа с секунду его рассматривала; у нее заныло сердце только потому, что его молодость и веселость напомнили ей Тедди.
И мысль о Тедди, даже такая мимолетная, придала мягкость ее голосу.
— Я хотела бы посмотреть этот вид.
Они пошли вместе; рука Арчи один раз мимолетно коснулась ее локтя, чтобы направить ее к белой полукруглой скамейке, которая, казалось, повисла над багряной красотой спящего моря.
Налево берег делал поворот; крутая дорога по временам ярко освещалась фарами автомобилей, вырывавшими из темноты поднимавшиеся кверху темные очертания стен замка, стоявшего на страже маленького городка.
Издали слышалось пение девушек; голоса их, смягченные расстоянием и мягкий ароматный воздух были полны той задумчивости, которую придает неясная музыка в темноте.
Ни Арчи, ни Филиппа не разговаривали до окончания песни. Затем Филиппа тихо сказала:
— Это прелестно!
— Это девушки, которые работают там, на фабриках, — сказал Арчи, чувствуя всю банальность своих слов, желая сказать что-нибудь особенное и сознавая, что все, что он делал, было обыденным.
Он неудержимо понесся вперед, потому что ему ужасно хотелось показаться «особенным».
— Я безумно хотел встретиться и познакомиться с вами, леди Вильмот!
Ему теперь стало видно ее; наклонившись вперед, он напряженно смотрел на Филиппу.
— Что мне сказать на это? — спросила Филиппа.
— Полагаю, что вам все говорят то же самое?
При воспоминании о приеме, оказанном ей Гавершемами и Маунтли, и о том одиночестве, которое ее окружало в Париже, у Филиппы вырвался иронический смешок.
— Почему вы смеетесь? — тотчас же спросил Арчи.
— Я смеюсь над вашим прелестным, но довольно наивным комплиментом.
— Знаете ли, что вы разговариваете гораздо более по-взрослому, чем выглядите?
— Неужели?
Наступило молчание, которое Филиппа не прерывала из лени и которое Арчи стремился нарушить, сказав, вот так, совсем откровенно, безумно:
— Я хочу вам нравиться!
Он поймал себя на мысли:
«Почему люди не высказывают того, что хотят? Почему не выкинуть все это первоначальное жеманство при знакомстве друг с другом? Если вам, действительно, отчаянно хочется узнать кого-нибудь поближе, тогда надо сразу стать наполовину друзьями. Я хочу, ужасно хочу понравиться этой женщине. Она заставляет меня чувствовать то, что никогда еще никто не заставлял…»
Что, если бы он так и сказал ей это?
Он смотрел прямо на море, а затем повернулся к ней; в ту же минуту Филиппа тоже повернула свое лицо, и Арчи мог увидеть линию ее губ… И вид этой мягкой извилистой линии, казалось, ударил ему в голову, как мифический нектар, как будто элексир какого-то волшебного напитка разлился по его жилам.
Он наклонился к Филиппе так близко, что его охватил запах ее волос, и сказал нетвердо:
— Вы заставляете меня чувствовать то, что никто еще на свете меня не заставлял…
Едва он проговорил это, как почувствовал, что совершил непоправимую ошибку, и понял, что Филиппа встала и оставляет его одного.
Он бросился за ней и властно преградил ей путь.
— Вы не можете уйти так. Я… вы никогда не поймете… но я не предполагал… дерзости…
Его прервал тихий, ледяной голос Филиппы:
— Из-за… из-за некоторых фактов вы подумали то, что, я полагаю, могут думать люди вашего сорта, что мне можно все говорить и так обращаться со мной… Уйдите, пожалуйста, с дороги.
— Я не уйду… пока не объясню, — с отчаянием произнес Арчи.
— Никаких объяснений не надо.
Она мелькнула мимо него и исчезла за поворотом.
Он остался стоять, кляни себя, но все же с сознанием какой-то несправедливости, где-то в самой глубине души.
Он бросился вперед, очертя голову, думая, что с ней действительно можно так говорить, но, в конце концов, он не хотел оскорбить ее!
Как-никак, но ведь был же процесс!..
Он вернулся в зал, мысленно перебирая все известные ему афоризмы о разведенных женщинах, пытаясь защититься ими как щитом от натиска собственного идеализма, того немногого, что осталось в нем от прежних лет. В глубине души ему было стыдно.
Он танцевал весь остаток вечера. Филиппа не возвращалась в зал. Когда, наконец, оркестр перестал играть и Арчи освободился, он снова направился к белой полукруглой скамье. Приближался рассвет; густой фиолетовый цвет неба исчезал, пропуская сияние зари; слабый, колеблющийся предутренний ветерок коснулся его лица.
Спустя некоторое время он встал, вернулся к себе в комнату и лег в постель. Поднявшийся ветерок дул прямо на него, но он лежал с открытыми глазами, бесконечно взволнованный.
ГЛАВА IV
Возьми меня, сломай меня,
Истязай меня, убей меня…
Все для меня будет радостью,
Я горю радостью, чтобы все испытать.
Для меня мгновенье — вечность.
Арвия Мак-Кей
Филиппа, сидя в темноте у окна, думала:
«Мне кажется, что так будет продолжаться и далее. Мужчины и женщины будут говорить со мной о чем угодно; мужчины будут считать себя совершенно вправе обращаться со мной так, как поступил со мной сегодня вечером тот, и теперь все они будут считать меня доступной…»