Таким образом, приходится довольствоваться тем, что есть. И читать через плечо. Если кто-нибудь из моих добрых домашних духов усаживается в кресло с книгой, я устраиваюсь поудобнее у него за спиной и спокойно читаю вместе с ним. К счастью, мне, как всем представителям нашей кошачьей породы, на зрение жаловаться не приходится, посему я в состоянии различить даже мельчайший шрифт с почтительного расстояния. И читаю я быстрее человека. Кошки вообще во всем обгоняют человека – и в жизни, но это так, к слову. Пока человек переворачивает страницу, я успеваю прочесть парочку предложений. Иногда раздражает, если дочитаешь до последнего слова, а оно перенесено на следующую страницу. Вот и жди, пока он наконец перевернет ее.
Правда, мне не дано выбирать для себя чтиво. Я пыталась, призвав на помощь когти, вытаскивать книги и намеренно ронять их на пол, чтобы тем самым заявить о своем желании прочесть ту или иную вещь.
– Не пойму, что стряслось с этой кошкой? Всегда такая аккуратная, никогда ничего не разобьет, но вот взяла в привычку сбрасывать книги на пол. Что на сей раз? Эгон Фридель[17] «История культуры Египта и Древнего Востока»!
Еще бы меня это не заинтересовало! Древний Египет. Но вы опять поставили книгу на место, так и не уловив моего намека. И вообще обращаетесь со мной, как с каким-то несмышленым домашним животным. К сожалению, вам знакомо то самое дело с ударом в затылок…
Оставим это. Таким образом, я всегда вынуждена ориентироваться на выбор других, и поскольку читаю далеко не всегда, а только от случая к случаю, потому что иногда мне просто опостылевает читать, это приводит к полуобразованности.
Писать было бы для меня куда труднее, чем читать, – окунать свои милые коготки в чернила, фу! Можно было бы, конечно, молотить лапами по клавишам пишмашинки, но как вставить в нее лист бумаги? Остается компьютер. Но и он имеет принтер, а с ним та же проблема… И прежде всего: а стоит ли вообще этим заниматься? Оправданны ли, так сказать, затраты энергии? Будучи не обделенной чувством самодостаточности и уверенности в себе кошкой, я не сомневаюсь, что мои произведения нашли бы достаточно широкую читательскую аудиторию. Но насколько широкую? И самое главное, как долго ее увлекали бы мои книги? И кого увлекали бы в первую очередь?
Вот сидит пожилой человек, очень пожилой, от него так и разит старостью, нет, не разит, конечно, скорее, попахивает. Как он ни старается выглядеть моложе, ухоженнее, старость неумолима. Вот он сидит глубокой ночью с моей книжкой в руке. Он пригасил все лампы в зале, все, кроме одной, свет ее падает ему на лысину и на разворот книги. Он читает не очень внимательно и читает не потому, что его так уж заинтересовала моя книга, он читает потому, что страдает бессонницей. Говорю вам: он сидит в зале. Это довольно любопытное помещение большого и старинного дома, зал с рядами окон, в каждом ряду по четыре окна, но все окна только по одну сторону зала, ряд над рядом. Верхний ряд немыслимо сложно поддерживать в чистоте. Впрочем, это уже не тревожит нашего старичка. В зале холодно. Но и этого он не замечает. Он уже продрог изнутри, поэтому и не замечает холода. На нем жилет из темно-серой шерсти, под ней красноватая рубашка. (Мысленно я пытаюсь вообразить себе красный цвет и зеленый, точнее, воссоздать их в воображении.) Он сидит, сгорбившись над столом, а на столе раскрытая книга. Он не берет книгу в руки, предпочитает класть на стол и склониться над ней, сложив руки между колен, едва не касаясь длинной бородой книжных страниц. Он долго вчитывается в эти страницы. Видно, что он устал. Ему, наверное, приходится перечитывать каждую фразу по нескольку раз, чтобы вникнуть в смысл. Это сложная книга. Старик устал, но сон все равно не идет. Я уже сказала, что книг не пишу, но если бы писала, то непременно тяжелые, сложные книги. Мне очень не нравится, вернее, не понравилось бы, если бы кто-нибудь из моих читателей угадал, кем написана книга. Или…
Или? А может, как раз легче угадать автора именно по сложной книге?
Поздно рассуждать. Это сложная книга. Старик вынужден дважды или трижды перечитывать фразы, чтобы понять их смысл, как я уже говорила, вот такая сложная эта книга.
Для него я и пишу. Хотелось бы мне знать, как его зовут…
– Адвокату Маусбайгля изначально было ясно, что карты у него на руках – плохие, во всяком случае, хорошими их назвать было трудно. То, что Маусбайгль воспользовался своим служебным положением для проведения частного, никем не санкционированного расследования, отрицать было нельзя. Во время процесса в зале сидело множество угрожающе неприметных господ в безликих тройках, без сомнения, наблюдатели из ведомства, где трудился Маусбайгль, из более высоких инстанций и из министерства. Адвокат Лукс делал ставку на скромный набор козырей, имевшихся в его распоряжении: на до сих пор безупречную репутацию Маусбайгля, на то, что он предпринял упомянутое расследование, исходя не из корыстных интересов, полученных сведений нигде не разгласил, за исключением имени объявителя, таким образом, тайна налогообложения была сохранена.
17
Эгон Фридель (1878–1938) – австрийский культуролог, писатель, эссеист. Автор многих трудов по истории культуры. Покончил жизнь самоубийством после аншлюса Австрии.