При всем том к ситуации следовало подходить осмотрительно. Будучи мужем сестры короля, Симон сам не мог похвалиться королевской кровью, и оправдать узурпацию привилегий короны ему было бы нелегко. Именно по этой причине граф Лестер так старался заручиться поддержкой Эдуарда в своих начинаниях. Наследник престола придал бы ореол законности захвату власти Симоном.
Обнаружив растущую силу Симона де Монфора, Генрих и Элеонора могли выбрать один из двух путей. Они могли (по совету Ричарда) принять политику соглашательства, допустить передачу управления королевством на короткий срок, в надежде, что поддержка, оказываемая графу, увянет сама по себе, хотя в сложившихся обстоятельствах это было маловероятно. Либо они могли начать действовать прежде, чем Симон успеет полностью укрепить свой авторитет, навязав им столкновение.
К Рождеству 1260 года Генрих принял решение. Король решился ответить на вызов, брошенный его власти, дерзким упреждающим ударом: подобно своему отцу Иоанну, он намеревался испросить у папы снять с него обязательство подчиняться ненавистным Оксфордским провизиям и поддержать его силой в случае необходимости.
Мы никак не можем определить, какова доля участия Элеоноры в этом замысле, но он, без всякого сомнения, был создан при полном ее одобрении и, возможно, по ее настоянию. Не в характере Элеоноры было ограничиваться полумерами, когда речь шла о благе ее детей или об основаниях ее власти. Много раз на протяжении своей жизни она проявляла бойцовские качества: рискнула отправиться в Гасконь вопреки запрету мужа; лавировала, плетя интриги против Лузиньянов; догадалась вовремя установить связи с иноземными наемниками. Элеонора никогда не теряла веры в себя или в успех своих замыслов — даже в той обстановке она не отказалась от мыслей о сицилийском королевстве для Эдмунда, хотя папа римский официально вычеркнул имя ее сына из списка. Она, вероятно, верила, что волевым усилием можно подчинить себе события всегда и всюду. Если они с Генрихом будут держаться твердо и нажмут на баронов, в конце концов все образуется. Ведь в прошлом всегда так и выходило!
Первым шагом должно было стать избавление от вынужденной клятвы и отказ от Оксфордских провизий. Джон Мэнсел, судьба которого к этому времени уже была неразрывно связана с судьбами английской короны — он знал, что одним из первых потеряет свой пост, если реформаторы получат односторонний контроль над государственными делами — пообщался с Генрихом и Элеонорой в январе 1261 года и предложил оптимальный курс: нужно отправить в Рим его племянника (которого, ради большей путаницы, также звали Джон Мэнсел) за необходимыми документами.
Хотя это было сделано под покровом тайны, королевская чета и Мэнсел опасались, что сведения все-таки просочатся к противнику. Предвидя яростную реакцию баронов, Генрих и Элеонора в феврале 1261 года благоразумно переселились в лондонский Тауэр — самое надежное оборонительное сооружение в городе. [106] Генрих пошел еще дальше: он приказал всем жителям Лондона старше двенадцати лет поклясться в верности королю и сразиться за своего государя против его врагов-баронов, если это потребуется. В качестве дополнительного соблазна предлагалась финансовая поддержка. «Все, кто захочет сражаться за короля, должны были явиться немедленно, и их обещали содержать на его счет», — сообщает один хронист. Въезд в Лондон разрешался только тем баронам, на которых Генрих мог твердо положиться. Остальные, являя собою зловещее зрелище, собрались «со всех сторон, с большими дружинами» вне городских ворот.
Стало ясно, что Генриху понадобится вся возможная помощь, поэтому король, с согласия королевы, хотя и данного неохотно, вызвал к себе своих изгнанных сводных братьев. Элеонора терпеть не могла Лузиньянов, но не могла отрицать, что они — отличные воины. Более того, на них можно было положиться еще и в том, что они приведут подчиненных им рыцарей и солдат, дружественных делу короны. Тем не менее она вытянула из Генриха обещание, что ни один из них не возвратится, не извинившись сперва перед нею и не дав слово не действовать против ее интересов в будущем; Генрих принял эти условия. Король послал также за Сен-Полем и другими чужеземными рыцарями, которые за год до того сопровождали их из Франции. Дядья-Лузиньяны известили Эдуарда, который в то время ездил по французским турнирам, испытывая свою удаль, и он вместе с ними спешно вернулся в Англию.
106
Английское слово «tower» обозначает всякую башню вообще. Лондонский Тауэр был построен одним из первых среди норманнских замков на территории Англии, к описываемому периоду простоял уже почти двести лет и воспринимался, как «главная башня» страны — потому в данном случае слово превратилось в название. Поначалу он был королевской резиденцией и хранилищем казны, впоследствии стал тюрьмой для самых важных государственных преступников, в наше время это музей и главный символ Лондона.