Да, у графа имелись бастарды. Однако среди государей тех времен это не воспринималось как что-то преступное, порочное и предосудительное. Бастардов было полно и у английских королей, и у французских (Людовик Святой, конечно же, не в счет). До тех пор, пока Раймонд проявлял хотя бы внешнюю почтительность к жене и не лишал ее положенных по закону привилегий, ситуация не считалась выходящей за рамки благопристойности. Однако надо же было хоть чем-то очернить ненавистного южанина? Вот и нашли повод…
Добавим также, что ни чувства девушек (как, впрочем, и мужчин), ни их возраст при заключении политических браков в расчет не принимались. Мать Раймонда VI, Констанция, была старше своего второго мужа на 24 года, Жанну Плантагенет, мать Раймонда VII, первый раз отдали замуж одиннадцати (!) лет от роду за 23-летнего Роджера Сицилийского, и таких примеров огромное множество.
Сыну графа, Раймонду VII, все надежды на мирную и удачную семейную жизнь оборвала война. Именно его, а не Санчу Прованскую, можно с полным основанием назвать «ребенком войны». Его наспех женили в четырнадцать лет на другой сестре дона Педро, Санче Арагонской, — из чисто политических соображений; жена была лет на десять его старше, что потом роковым образом сказалось на судьбе графства. Несколько лет молодой граф провел вдали от жены, потом занимался войной, не бывая дома месяцами и годами. Не мудрено, что у них была лишь одна дочь. А потом наступил пожилой возраст… Прочее почти точно описано в книге Нэнси Голдстоун.
Другим поводом к очернению тулузских графов было попустительство ереси. Оба они, и отец, и сын, без всякого сомнения, были католиками — но, в отличие от Прованса, на их земле еретиков было намного больше, они составляли очень значительную часть населения, и преследовать, изгонять их — значило разорить города, поместья, разрушить торговлю и ремесла, поскольку еретики по закону подлежали изгнанию, а их дома — разрушению до основания. Требования религии на территории Лангедока не перевешивали соображений политических и экономических, вдобавок это происходило на фоне свойственной всему югу веротерпимости. Отлучения, которые со всех сторон сыпались на графов, старого и молодого, давно потеряли религиозный характер — это было средство политического и психологического давления, и отец с сыном провели много лет, зажатые меж двух огней, лавируя между необходимостью хранить верность своим подданным и отбиваться всеми средствами от упорного и сильного врага.
Наблюдая за всем происходящим по другую сторону Роны, граф Прованса, добрый католик, решил, что будет правильнее стать на сторону северян.
А Раймонд VII, потеряв некоторую часть своей территории по Парижскому договору, не мог придумать ничего лучшего для восстановления материальной базы своей власти, как обратиться в сторону Прованса. Для этого у него, с его позиции, были некоторые основания.
Приведем характеристику ситуации из книги Николая Осокина «История альбигойцев и их времени» (стр. 663–664) [124]:
«Раймонд Беренгарий, последний граф Прованса, в первое время был полноправным феодальным государем в своей богатой, свободной земле. Он ничем не нарушал старых традиций своего дома. Он довольствовался почетом, присягой, доходами от своих вассалов и городов, а во всем прочем предоставлял их самим себе. Иначе нельзя было поступать с такими городами, как, например, Марсель и Арль, которые снабжали полудикую Францию и даже Англию мануфактурными изделиями Италии и Востока, хлебом, пряностями и оружием. Капиталы со всех сторон стекались в эти общины, корабли которых составляли целые флотилии… и консулы которых были богаче могущественных государей. Симон Монфор загнал Раймонда Беренгария в Арагон. Беренгарий вернулся… и снова объявил себя государем. Но его характер уже изменился, он стал заносчивым, надменным с подданными. [В этом сказалось арагонское воспитание, им полученное — A.H]. Желая войти в доверие к французам, Беренгарий вместе с ними осадил Авиньон. И с феодалами, и с консулами он начал обходиться иначе.
[…]
В борьбе с первыми он был счастлив, потому что его феодалы были разрознены и ссорились между собой, но
общины [городские коммуны — А.Н.] оказали ему решительное сопротивление. Они поняли, что их государь хочет быть неограниченным господином… Они составили лигу, куда вошли Марсель, Арль, Тараскон, Тулон, Ницца.