На это ушло более трех лет, но наконец все было готово. 12 июня 1248 года папский легат в Сен-Дени вручил Людовику посох пилигрима; потом король прослушал мессу в соборе Нотр-Дам и в сопровождении Маргариты, трех своих братьев и их жен выехал в королевский замок Корбейль — попрощаться с матерью.
Он поручил ей не только заботу о своих детях, но и регентство над Францией. Королева-мать вновь стала официальной главой государства. Хотя, по правде говоря, Бланка фактически управляла страной и все предыдущие двадцать лет, она не стремилась занять этот пост. Ей исполнилось шестьдесят, и она устала. Она отчетливо представляла себе, какие могучие силы будут работать против Франции в отсутствие сына и какие усилия потребуются от нее самой, чтобы сохранить королевство. Она знала, что это ускорит ее смерть. Прощаясь с Людовиком, она сказала просто: «Увы, мой прекрасный сын, я никогда более не увижу тебя в сей бренной жизни». Она была права.
По дороге на юг, к новому порту Людовика, крестоносцы то и дело сворачивали в стороны. Король непременно хотел посетить все основные монастыри, чтобы просить монахов различных орденов молиться за его победу. Салимбене видел короля и его братьев в одежде паломников, когда они остановились помолиться в Сансе. «Воистину, он [Людовик] по благочестию сердца своего был более похож на монаха, чем на воина, готовящегося воевать», — отметил хронист. В благодарность за духовную поддержку, Людовик устраивал для монахов пиры, и Салимбене повезло оказаться среди приглашенных:
«Прежде всего нам подали вишни, потом прекрасный белый хлеб; вина также было вдоволь, и притом наилучшего, как пристало королевскому великолепию. И, по галльскому обыкновению, многих просили и даже „заставляли выпить“, хотя они якобы „не хотели“. После того подали свежие бобы, вареные в молоке, рыбу, крабов, пирожки с угрем, рис с миндальным молочком и тертой корицей, жареного угря в чудесном соусе, пирожки, сыр и фрукты в изобилии. И все это было устроено с величайшим изяществом и учтивостью».
Маргарита и Беатрис сопровождали мужей на всем протяжении этой неспешной поездки по Франции. Похоже, на какое-то время они отказались от вражды — им обеим нужно было создать впечатление уверенности и властности.
Беатрис в те дни переживала первую беременность, и это могло сблизить ее с более опытной сестрой. Кроме того, Маргарита понимала, что народу нельзя показывать ни малейших признаков семейных раздоров, иначе Бланке будет труднее справиться со страной в отсутствие короля. Естественно, люди в городах и селениях по ходу их следования выходили посмотреть на короля и его свиту; Людовик и Маргарита надеялись внешним блеском внушить доверие подданным. Салимбене, прибывший из Италии, был разочарован скромным убранством народа; женщины, на его взгляд, «выглядели как служанки. Вот если бы король Франции ехал по землям Пизы или Болоньи, встречать его вышли бы изящнейшие дамы этих прославленных городов. Но тут я вспомнил о французских обычаях, ибо во Франции только низшее сословие проживает в городах, а рыцари и их благородные дамы живут в своих деревенских поместьях»[79].
Чтобы обеспечить спокойствие и в Провансе тоже, пока король и его братья будут заняты крестовым походом, королевская процессия по дороге к порту сделала остановку в Бокере, неподалеку от замка Тараскон. Там Карл и Беатрис встретились с Беатрис Савойской, чтобы попытаться достигнуть какого-то консенсуса. Отношения к этому времени обострились настолько, что папа решил вмешаться и прислал своих представителей, чтобы придать переговорам солидность и шансы на успех. Кое-чего они все-таки достигли: Беатрис Савойская согласилась отдать Экс в обмен на определенную долю доходов от графства, образовали специальную комиссию для расследования вопроса о спорных замках и других конфликтных объектах. (Карл обожал создавать комиссии.) Этот договор представлял собой скорее перемирие, чем документ, имеющий практическое значение — все самые критичные вопросы были отложены до возвращения Карла и Беатрис, — но члены семьи хотя бы снова согласились говорить друг с другом.
Однако граждан Прованса примирение графской семьи не растрогало. Всего за какие-то два года Карл Анжуйский ухитрился сделаться весьма непопулярным. Это стало очевидно, когда королевский кортеж достиг Авиньона. Здесь толпы вышли не приветствовать короля, но напасть на него[80]. Матвей Парижский утверждает, что граждане Марселя тоже атаковали короля и его рыцарей, и лишь с великим трудом королю Франции удалось удержать своих людей от ответного удара. Этот инцидент сильно обеспокоил Карла и Беатрис, и по возвращении они вспомнили о нем.
79
В этом кратком замечании выражена коренная разница в социальной обстановке двух стран. Французское рыцарство — потомки германского племени франков — унаследовало от них презрение ко всякому виду деятельности, кроме войны. Французские бароны в массе своей были грубы, невежественны, горды своей родовитостью и чрезвычайно высокомерны. Заняться торговлей для них значило опозориться. В Италии, где варварские племена хоть и погубили Римскую империю, но быстро прониклись местным менталитетом, рыцари тоже строили замки в деревенской местности — их там и теперь сохранилось достаточно, — однако статус в обществе зависел не от происхождения, а от богатства. Преуспевающие купцы, банкиры, землевладельцы ни образом жизни, ни внешним видом, ни поведением не отличались от рыцарства. Самая знаменитая семья Флоренции, Медичи, получившая герцогский титул, происходит от банкира, а тот — от медика, поэтому на гербе Медичи гордо красовались пять пилюль. Но для французов все их богатство, культура, изысканность быта — ничто, для них они остаются «презренными торгашами», и пусть будут благодарны, что у них взяли девушку (Екатерину Медичи) в жены французскому младшему принцу!.. Это было уже в XVI веке, что же говорить о Средних веках… Примерно такая же картина сложилась и в Провансе, и в Лангедоке. Южан передергивало при одном взгляде на северян: их манеры, речь, поступки, — все было чужое, все отталкивало.
80
Жители Авиньона и до Карла Анжуйского не могли воспринимать северян иначе, как угнетателей. Они еще не забыли осаду, затеянную Людовиком VIII, отцом Карла, в 1226 году и жестокую расправу, учиненную им. Находясь на самой границе графства Венессен, принадлежавшего Тулузскому дому, они предпочитали признавать власть Раймонда VII, не угрожавшую их автономии. О том, до какого накала доходила борьба города с любым, кто посягал не его свободу, свидетельствует такая история: Гильом де Бо, принц Оранский, друг Монфора, отправился в поход на Авиньон, но был разбит и взят в плен. Авиньонцы с него живого содрали кожу, а тело изрубили на куски. Только такой наивный и далекий от реальной жизни человек, как Людовик IX, мог ожидать там доброго приема.