Дипломатия не помогла, и Айюбу не оставалось иного выбора, кроме войны. 25 июня он направил к Людовику гонца с официальным вызовом на бой при Мансуре. Угроза была столь велика, что султан, несмотря не нездоровье, решил сам добраться до Мансуры, чтобы собрать и подготовить войска. Он взял с собой всех домочадцев, его уложили в носилки и понесли через пустыню, кашляющего и дрожащего от озноба. Перед отъездом султан Каира принял дополнительную меру предосторожности — снова послал за наемниками.
Людовик предпочел не отвечать на вызов султана от 25 июня. Вместо этого он стал поджидать в Дамьетте прибытия отставших из-за шторма судов. На это ушло несколько месяцев. Он просто сидел со своей армией в Дамьетте до ноября, когда наконец прибыли последние крестоносцы, в том числе и его брат Альфонс де Пуатье.
Не нужно быть опытным в военном деле, чтобы понять: вынужденное безделье не улучшает морального состояния воинов. Среди рыцарей пошли ссоры из-за дележа довольно скудной добычи, обнаруженной в Дамьетте. «Общая стоимость этого добра… не превышала шести тысяч ливров, — насмешливо отмечал Жуанвиль. — А основная часть войска развлекалась с продажными женщинами, и по этой причине… король прогнал многих из своих людей».
Хуже того, воины султана, видя, что враг неизвестно почему решил сидеть тихо, начали производить отважные ночные набеги, наносящие противнику небольшой, но регулярный урон. Крестоносцы засыпали — и гибли. По утрам соотечественники находили их обезглавленные тела, сидящие за столами.
Однако после приезда Альфонса де Пуатье Людовик наконец созвал совет, чтобы решить, куда теперь податься войску. Мнения разделились по вопросу: занять ли Александрию, еще один важный порт Египта, или направиться прямо на Каир. Большинство баронов высказывалось за Александрию, «поскольку в этом городе имеется удобная гавань, где могут приставать корабли, доставляющие припасы для армии». Но Робер д’Артуа резко возражал, доказывая, что следует идти на Каир. «Если мы хотим убить змею, нужно прежде всего раздавить ее голову», — настаивал он. Король, как сообщает нам Жуанвиль, презрел советы баронов и согласился с братом.
Войско выступило из Дамьетты 20 ноября 1249 года. Людовик оставил там Маргариту, Беатрис и других знатных дам, выделив для охраны города всего пятьсот солдат под командой герцога Бургундского. Почти половину их составляли моряки из Пизы и Генуи, экипажи тех судов, которые доставили крестоносцев в Египет. Под влиянием эйфории, последовавшей за взятием Дамьетты, их убедили войти в состав французского войска. И королева Франции, и ее сестра, графиня Прованская, снова были беременны, когда их мужья отправились воевать с египтянами.
Путь через пустыню истощил последние силы Айюба, но он все-таки сумел добраться до Мансуры живым, и ему еще хватило присутствия духа распорядиться о создании дополнительных укреплений, чтобы воспрепятствовать продвижению Людовика. Были воздвигнуты стены, роздано оружие, прибыли подкрепления, доставленные в барках по Нилу. Но 20 ноября, в тот самый день, когда крестоносцы покинули Дамьетту, султан впал в кому. Четыре дня спустя он умер.
Советников султана охватила паника. Смерть Айюба неминуемо должна была деморализовать армию, отдельные отряды могли уйти как раз тогда, когда численность войска была решающим фактором. Власть в султанате должна была немедленно перейти к старшему сыну Айюба, Туран-Шаху, но Туран-Шах был незадолго до того отправлен на север с политическим поручением, и на возвращение ему требовалось несколько недель. Советники колебались, не в силах определить самую правильную тактику.
Этот политический вакуум заполнила Шахар аль-Дурр («Жемчужное дерево»), любимая жена Айюба. Шахар, бывшая рабыня, армянка, привлекшая внимание султана как ценная находка после очередной битвы, проявила мудрость, достойную самых опытных государственных мужей. Собрав в шатре у тела покойного ближайших родственников и слуг, она убедила их скрыть смерть повелителя от народа и войска. Обман соблюдался до мелочей: Шахар по-прежнему распоряжалась готовить еду для Айюба и доставлять в его шатер, а те служащие, которые не были посвящены в замысел и просили аудиенции, получали ответ, что султан примет их попозже, когда будет чувствовать себя лучше. Затем Шахар велела Фахр-ад-Дину составить послание к жителям Каира, объявив предстоящую кампанию джихадом, и призвать горожан подняться против франков. [85] «Вставайте и идите, тяжело ли вы вооружены либо легко, и сражайтесь во имя аллаха, отдайте ему и свое достояние, и свою жизнь». Для большей достоверности она уговорила полководца скрепить послание печатью Айюба, чтобы никто не усомнился, что оно исходит от самого султана. Все уловки сработали; подкрепления пошли со всех сторон, истина осталась неизвестна войскам, хотя французской стороне новость, кажется, вскоре принесли лазутчики.
85
Джихад — священная война для защиты истинной веры. Участие в нем считается не только почетным, но и обязательным для всякого правоверного мусульманина призывного возраста. По сути, это аналог крестового похода у христиан. У разных цивилизаций — разные приемы воздействия на людей, а результат одинаков: люди поднимаются как один, сражаются не за страх, а за совесть, и вероятность победы в бою повышается. Настроенные таким образом участники первого крестового похода творили чудеса отваги и стойкости; но времена изменились — после 40 лет бесчинств и грабежей под предлогом борьбы за веру в Лангедоке рыцарство уже не воодушевлялось отвлеченными идеями. Людовику с его далекими от реальности представлениями следовало бы родиться лет на двести раньше!