Граф Лестер возмутился, и его можно понять; на суде он упомянул, что король, «когда я впервые отправлялся в Гасконь, советовал мне сокрушить изменников; а также пожаловал мне грамоту с правами наместника на шесть лет; а также пообещал оказать действенную помощь и поддержку, чего так и не исполнил».
Некоторые из знатнейших лордов Англии, в том числе и Ричард Корнуэлл (которому, если верить Матвею Парижскому, «беспорядки в Гаскони доставляли удовольствие»), приехали в Лондон специально для того, чтобы поддержать графа Лестера против короля, «ибо многие опасались, как бы король, по свойственной ему вспыльчивости и будучи столь привержен к иноземцам, не приказал схватить графа, человека высокого рода и его исконного подданного, и заключить в тюрьму, как если бы его измена была уже доказана. Этого нельзя было допустить ни под каким видом». Генрих не осмелился пойти против своих вельмож и признать Симона виновным, но позволил себе яростные нападки на бывшего друга, что не слишком хорошо смотрелось на фоне сухой сдержанности графа.
Этот эпизод завершился в 1252 году тем, что Симон отказался от должности (с компенсацией в семь тысяч марок) в пользу старшего сына Генриха и Элеоноры, Эдуарда, и уехал в Париж. Поскольку Эдуарду было всего тринадцать, замирять Гасконь должен был кто-то другой. Выбора больше не оставалось; Генрих решил заняться этим сам.
Хотя Элеонора не пыталась повлиять на разгневанного супруга или как-то контролировать его в ходе судебного разбирательства, ее сочувствие было на стороне графа Лестера.
Все это время она переписывалась с Адамом Маршем и воспользовалась его услугами как посредника, чтобы примирить Ричарда с инвеститурой Эдуарда в Гаскони. Ричард надеялся, что суд над Симоном позволит ему вернуть Гасконь себе. После того, как Генрих успокоился, Элеонора принялась спасать все, что было можно. Генрих заартачился, но Элеонора убедила его выплатить Симону обещанное.
Задним числом нетрудно обвинить Элеонору в глупости, поскольку именно она настаивала на сохранении Гаскони для Эдуарда вопреки законным притязаниям Ричарда, и она же избрала Симона де Монфора правителем вместо Ричарда. Однако на самом деле все решения Элеоноры в тот период были хорошо продуманы, разумны и политически оправданы. Пусть она поставила на должность неподходящего исполнителя — зато оставила ни с чем более опасную фигуру.
Ричард по всем статьям представлял для Генриха куда большую опасность, чем Симон. В прошлом Ричард уже становился на сторону английских баронов против Генриха. Ричард принадлежал к королевскому роду и знал, что он намного более способен править, чем брат. Бароны охотно последовали бы за ним. Если бы Ричарду позволили получить Гасконь, он мог превзойти короля своим влиянием. В 1250 году и позже никто в Англии не мог даже вообразить, что Симон де Монфор, не имевший никаких прав на английский трон, не принадлежавший по крови ни к одной королевской семье, однажды попытается свергнуть Генриха.
С другой стороны, политические склонности Ричарда были хорошо известны. Поэтому гораздо более вероятно было, что граф Корнуэлл, а не граф Лестер, надумает покуситься на власть Генриха. То, что он этого не сделал, нельзя полностью приписать стараниям Элеоноры не допустить его в Гасконь — но она, несомненно, поспособствовала направлению его политических амбиций, по меньшей мере относительно английского трона, в другое русло.
Кроме того, желание Элеоноры сохранить Гасконь для Эдуарда было продиктовано не столько тщеславием, сколько более серьезными причинами. Даже в тринадцать лет Эдуард выказывал признаки того, что он станет куда более великим государственным мужем и полководцем, чем его отец. Он вырос очень высоким — впоследствии его прозвали «Долговязым», отличался во всех физических упражнениях, и трубадуры прославляли «лучшее во всем мире копье». Николас Треве, английский рыцарь, лично знавший Эдуарда, писал о нем как об «animus magnificus» («великой душе»). Мать раньше всех увидела в своем старшем сыне то, что отметил Данте: «…Смиреннейший из королей, английский Генрих, севший одиноко — счастливее был рост его ветвей» [93].
Эдуард был надеждой Англии на славное будущее — не Генрих, не Ричард; и мать твердо решила дать ему шанс показать себя. Дальнейшие события доказали ее правоту.