Для этого случая она снимает с головы ленту и заколки, позволяя волосам свободно рассыпаться на шотландский манер. Пока она говорит, Уолтер Комин облизывает губы. Они хотят аудиенции у своей дочери и короля Александра, говорит Элеонора. Внезапная смерть Реджинальда Батского встревожила их, и им нужно убедиться, что Маргарита здорова.
Правитель хлопает в ладоши, и к нему подбегает через зал юноша.
– Пошлите за молодой королевой, – говорит он, однако Элеонора прерывает его:
– Мы хотим посетить ее покои. Мы бы посмотрели, как она живет.
Щелчком пальцев он отпускает юношу и поворачивается к Генриху. Несчастья постигли Маргариту, говорит он, по вине Генриха. Ему не следовало требовать от короля Александра верности Англии. Шотландские бароны решительно настроены не позволить молодому королю дать такое обязательство.
– Он делает все, что просит ваша дочь. Поэтому мы держим их отдельно. Шотландия никогда не покорится английскому правлению.
Генрих хлопает глазами, явно не помня своего «требования» к мальчику-королю во время свадьбы. Во всяком случае, это была не его идея. На ней настояли бароны Шотландской Марки[59], желая расширить свои владения.
Страж ведет Элеонору вверх по узкой винтовой лестнице в башню замка. Маргарита, все еще в постели, щиплет себя за щеки, чтобы придать цвет, а служанки расчесывают ее длинные спутанные волосы. У Элеоноры сжимается сердце. Ее прекрасная дочь выглядит как скелет, ее щеки впали, под глазами темные пятна, руки как хворостинки. Элеонора вскрикивает, и Маргарита роняет зеркало. Они обнимаются. Девочка легка, как птичка, будто ее кости полые. Елеонора обнимает ее осторожно, боясь сломать, но Маргарита со всей силы прижимает мать к себе.
– Возьми меня с собой, – шепчет она. – Не оставляй меня здесь умереть.
– Вели своим фрейлинам выйти, – шепчет Элеонора.
Маргарита удивленно смотрит на нее, словно такое никогда не приходило ей в голову. Когда она срывающимся голосом объявляет, что хочет остаться наедине с матерью, никто не двигается. Все стоят на месте, растерянно глядя друг на друга. Явно им велено следить.
Элеонора указывает на дверь:
– Неповиновение вашей королеве равнозначно измене.
Когда они остаются одни, Элеонора садится на кровать и снова заключает Маргариту в объятия.
– Мама, – говорит та и разражается слезами. – Я знала, что ты придешь.
Лорд Роджер де Клиффорд кричит, его меховая шляпа падает (это хорошо, думает Элеонора, потому что в ней он напоминает крота), слюнявые губы блестят, лицо, как и ожидалось, покраснело. В последнее время на заседаниях баронов крик стал de rigueur[60]. Даже Симон де Монфор поддался этому и, хотя не багровеет, но сверкающими глазами смотрит куда-то за стены, как будто обозревает далекий горизонт.
– Я вижу кровь – английскую кровь, вытекающую вместе с жизнью, – кричит Роджер де Клиффорд. – Гасконь. Пуату. А теперь Сицилия! Почему мы должны платить сто тысяч фунтов за войну, которую папа ведет против Манфреда Гогенштауфена? Если дяди королевы хотят видеть на троне Regno[61] савояра, то пусть сами и платят за это. А мы больше не можем! Эти иностранные авантюры высосали из нас все до капли.
Элеонора закатывает глаза, но бароны слушают как зачарованные. Молодой граф Глостер искоса посматривает на нее.
– Да, до капли, – говорит он графу Честеру на ухо, но она слышит. – Высосали иностранцы. – Он поднимает голову, чтобы присоединиться к крикам: – Иностранцы высосали все до капли!
– Ради всего святого, – бормочет она и идет к Генриху, которому Ричард говорит:
– Конечно же, ты не ожидаешь, что я тебе одолжу денег. Ведь сам ограбил меня, отобрав налоги с восемнадцати богатых евреев.
– Они обвинялись в гнусном преступлении. Распять бедное дитя! И они отказывались от христианского суда.
– А теперь они мертвы, и их имущество досталось тебе.
– Но по твоему требованию я отпустил остальных. В том числе твоего личного еврея.