Санча не умеет соперничать. Золотистые волосы и пухлые губки не заменят искушенности – во всяком случае, для такого мужчины, как Ричард. Мама знала это, потому и блистала на Санчиной свадьбе, как невеста. Ослепленный Санчиной красотой и блеском маминого остроумия, Ричард не заметил, как невеста краснеет и заикается, как теребит скатерть, как неуверенно смеется над шутками, которые не до конца понимает. Знай он все это – наверняка бы нашел другую невесту, потому что нежное и набожное сердце мало значит для мужчины, не имеющего сердца вообще.
Ричард женился на Санче не из-за ее сердца, а из-за ее влияния на королев Англии и Франции – так он говорит. А мама рассказывает другую историю: как он заехал в их château по пути в Утремер и был сражен Санчиным совершенством. Она производила этот эффект на всех мужчин, даже на Генриха – хотя почему «даже»? Как будто король не может желать других женщин!
Из зала доносятся голоса. Элеонора вскакивает с кресла и мчится по лестнице выслушать вердикт. Джон Монселл кланяется, скрывая свои чувства. Уильям постукивает свернутым пергаментом себя по бедру, его губы сложены в обычную снисходительную гримасу. Но она ищет лицо Генриха, это любимое вытянутое лицо с отвисшим веком, которое сегодня, кажется, отвисло чуть больше обычного. Он устал. Когда он оборачивается к ней, в его глазах видно изнеможение.
– Как ваши дела? К чему вы пришли? – спрашивает Элеонора, склоняясь к его руке.
– Ты хотела спросить, как дела Симона? Мы составили… условия.
– Условия?
– Правила, моя госпожа, – вмешивается Уильям.
– Руководство, как он должен себя вести, вернувшись в Гасконь. Как ему надлежит обращаться с гасконцами, – добавляет Монселл.
– Какие правила? – Как и Генрих, Симон не терпит «руководства» от других. – Могу я их увидеть?
Она протягивает руку, но Уильям быстро убирает свиток.
– Разумные, – говорит Генрих. – Учитывая обстоятельства.
Он отводит глаза от ее недоверчивого взгляда.
– Наверное, потому вам так и хочется показать их мне.
– Моя госпожа, позвольте мне сказать, если можно: Симон де Монфор будет очень удивлен тем, что придумал наш Карл Простоватый, – говорит Уильям. Его смех – сухое кудахтанье – говорит Элеоноре все, что ей нужно знать.
Маргарита
Время печали
Египет, 1250 год
Возраст – 29 лет
Тишина растягивается и стонет, как человек на дыбе. Маргарита ходит по балкону султанского дворца, придерживая обеими руками живот; дитя тяжело, как и ее предчувствия. Хоть бы стих этот непрестанный ветер – или принес какое-то известие.
Войско ушло шесть месяцев назад, кони весело гарцевали, – на Большой Каир, поскольку ходили слухи, что султан Айюб умер, но перед этим разгорелись споры, какой город брать следующим. Бароны пререкались друг с другом и с Людовиком, доверие к которому они уже начали терять. Его последние решения оказались такими же гибельными, как и первоначальные. Встали лагерем у городских стен, чтобы оборонять Дамьетту, – и это привело ко множеству несчастий, так как сарацины нападали на французов, пока те спали. Затем Людовик отослал домой несколько лучших воинов, соблазнившихся сарацинскими проститутками. Потом несколько месяцев голодали, когда – quelle surprise![47] – Нил разлился, образовав непроходимое вброд озеро. Когда вода отступила, наконец прибыл Альфонс и привез, кроме войск, пухлую жену Роберта д’Артуа Матильду Брабантскую, которая упала на руки мужу – позволив отряду двигаться дальше. Но куда?
На Александрию, настаивал Карл. Она не только рядом с Иерусалимом, но купеческие корабли в ее оживленном порту обеспечат снабжение войска. Бароны соглашались, но Роберт – нет: целью должен стать Большой Каир. Захват египетской столицы ослабит султанскую власть в Иерусалиме и создаст условия для овладения священным городом.
– Если хотите убить змею, нужно отсечь ей голову, – сказал он.
Людовик похлопал брата по спине:
– Слава богу, мы думаем одинаково. Возьмем Каир и потребуем не только Святую землю, но и весь Египет во славу Господа.