– Я не могу этого знать, сэр, – тихо признался Энди.
В среду, когда за окнами падал снег, в час дня присяжные удалились для вынесения вердикта. В три тридцать они вернулись. Как заметил судебный пристав, могли вернуться и раньше, если бы не бесплатный обед в ресторане «Бентли», где в тот день подавали отличного цыпленка. Суд присяжных признал его виновным, и если бы в штате Мэн существовала смертная казнь, можете не сомневаться, он бы исполнил сольный танец в воздухе еще до появления подснежников.
Когда окружной прокурор спросил Энди, что, по его мнению, произошло, вопрос остался без ответа – но у него была своя версия, и однажды вечером в 1955 году я эту версию из него вытянул. Понадобилось семь лет, чтобы мы прошли путь от вежливых кивков до настоящей дружбы, – впрочем, по-настоящему мы сблизились лишь году в шестидесятом, и я был, вероятно, первым, кого он так близко к себе подпустил. Нас связал одинаковый срок и один тюремный блок, только моя камера была дальше по коридору.
– Что я об этом думаю? – Он рассмеялся, но смех его был горьким. – Я думаю, в ту ночь пошла сильная непруха. Такая бывает раз в жизни. Скорее всего, кого-то просто принесла нелегкая. Я повернул домой, тут кто-то ехал мимо, и у него спустил баллон. Может, взломщик. Или психопат. Взял и порешил двоих. А я тут сиди.
Просто как дважды два. И человека упекают в Шоушенк до конца его дней – по крайней мере, до того дня, когда он перестает ощущать себя человеком. Через пять лет его впервые заслушали на комиссии по условно-досрочному освобождению, и с этого момента его дело регулярно заворачивали, при том что он был на самом хорошем счету. Когда в личной карточке записано убийство, освобождения ждут долго – так же долго, как капля точит камень. В комиссию здесь входит семь человек, на два больше, чем обычно в таких заведениях, и у каждого сердце – кремень: легче добыть воду в скале, чем пробиться в их сердца. Этих молодчиков не купишь, не умаслишь, не возьмешь на слезу. Наша комиссия всем дает от ворот поворот. В случае с Энди на то были особые причины… мы к ним еще вернемся.
У меня был свой человек, Кендрикс, отрабатывавший один должок, который за ним числился еще с пятидесятых и который он сумеет погасить только через четыре года. Причитающиеся мне проценты я брал с него в основном информацией – в моем деле надо всегда знать, откуда ветер дует, или тебе крышка. Так вот, этот Кендрикс получил доступ к документации, которая, как вы понимаете, не валяется на видном месте, тем более в нашей вонючей мастерской по изготовлению номерных знаков.
Кендрикс сообщил мне, какой бывал расклад голосов, когда комиссия отклоняла ходатайства Энди: 7–0 в пятьдесят седьмом году, 6–1 в пятьдесят восьмом, снова 7–0 в пятьдесят девятом и, наконец, 5–2 в шестидесятом. Последующего расклада я не знаю, зато я хорошо знаю, что шестнадцать лет спустя он по-прежнему сидел в камере номер 14 пятого блока. К тому времени ему стукнуло пятьдесят восемь. Они, конечно, могли расщедриться и выпустить его году этак в восемьдесят третьем. Они дают тебе жизнь, точнее то, что от нее остается. Да, в один прекрасный день тебя могут освободить, только… впрочем, расскажу-ка я вам лучше такой случай.
Был у нас парень, Шервуд Болтон, у него в камере жил голубь. С сорок пятого по пятьдесят третий, когда Шервуд освободился. Он, кстати, не был никаким Любителем Птиц из Алькатраса[3], просто держал сизаря. И имя ему дал – Джейк. Короче, выпустил он его на волю за день до того, как самому выходить. Джейк, понятное дело, словно ждал этого. И вот через неделю после того, как Шервуд покинул нашу маленькую дружную семью, отзывает меня приятель к западной стене дворика, а там птица лежит, такой жалкий серый комочек.
– По-моему, это Джейк, – говорит он мне. – А ты, Ред, что думаешь?
Тут думать не приходилось. Голубь сдох. Надо полагать, от голодной смерти.
Помню, как Энди Дюфрен первый раз обратился ко мне с просьбой; это было словно вчера. Нет, речь шла не о Рите Хэйворт, о ней он заговорит позже. Летом сорок восьмого он подошел ко мне за другим.
Свои сделки я обычно заключаю во дворе, так было и в тот раз. Двор у нас не то что в других тюрьмах. Большой квадрат, девяносто на девяносто ярдов. С северной стороны внешняя стена с двумя сторожевыми башнями по углам. Охранники вооружены биноклем и пулеметами… на случай бунта. Там же главные ворота. С южной стороны пять подъездных путей для грузовых машин. По рабочим дням Шоушенк место оживленное – погрузка, разгрузка. На территории есть мастерская по изготовлению номерных знаков и комбинат-прачечная, которая, помимо тюрьмы, обслуживает приемное отделение больницы в Киттери и Элиотовский дом для престарелых. Еще есть ремонтные мастерские, где механики-зэки чинят машины, принадлежащие тюрьме, городу и штату… а также личные автомобили начальников всех рангов и мастей, включая членов комиссии по досрочному освобождению.
3
Герой одноименного американского биографического фильма 1962 года. –