Так, смеясь, они съехали с горки. Тропинка свернула в веселую, бело-зеленую березовую рощу, а там поперек тропинки лежал пень. Томаш резко затормозил, велосипед занесло, и они полетели на землю. Они еще лежали, когда из-за деревьев выбежали два немца — маленький фельдфебель и высокий солдат.
— Хальт! — закричали они, целясь из автоматов в лежащих. — Кляйдер вег!15
Черешняки, растянувшиеся на земле, подняли вверх руки, не зная, что им еще делать.
— Давай, давай, — объяснял фельдфебель и, расстегивая пуговицы своего мундира, жестами показывал, чего он хочет. — Бистро! — топал он ногами, с беспокойством оглядываясь назад.
Отец и сын выкарабкались из-под велосипеда, поднялись с земли и начали стягивать с себя свои пиджаки.
— Велосипед отнимут и нас убить могут, — бормотал отец.
Томаш попытался выхватить свой автомат, но зацепился мушкой за подкладку. Высокий немец успел подскочить и вырвать у него из рук оружие.
— Партизанен, бандитен, — цедил он сквозь зубы и медленно поднимал свой автомат, держа палец на спуске.
Фельдфебель остановил его и, приложив палец к губам, приказал:
— Мауль хальтен!16
Вскоре Черешняки оказались раздетыми до подштанников. Немцы жестами приказали им лечь на землю, а сами, продолжая угрожать автоматами, молниеносно разделись. Какое-то мгновение казалось, что вот сейчас они все вместе отправятся купаться, но фрицы поспешно схватили крестьянскую одежду. Они выхватывали друг у друга штаны, рубахи, пиджаки. Наконец они кое-как оделись и, забрав велосипед, двинулись в ту сторону, откуда приехали наши герои.
— Мауль хальтен! Руэ!17 — продолжали покрикивать немцы уже из-за деревьев.
Черешняки некоторое время продолжали лежать неподвижно, потом, приподняв голову, они осмотрелись по сторонам, и наконец Томаш, взяв немецкие брюки и сапоги с короткими голенищами, осторожно пошел по тропинке. На краю березняка, в траве, он с удивлением увидел автоматы — свой и два немецких. Томаш схватил ППШ, щелкнул затвором, но было уже поздно: немцы достигли вершины пригорка и в этот момент уже скрывались за горизонтом. Томаш собрал оружие и вернулся обратно, застав отца сидящим на пне, уже одетым в фельдфебельский мундир, затянутым ремнем и даже в фуражке.
— Фасон хороший, — поворачиваясь во все стороны, демонстрировал старый, — только цвет паскудный, и этих вот ворон надо выбросить, а то далеко не уйдешь… — Он внезапно замолчал, бросил нож, которым приготовился спарывать орлов, и с помертвевшим лицом поднял руки.
— Вы что, отец?
— Бросай, Томаш, эти автоматы, бросай, говорю, на землю, — приказал он сыну.
Томаш положил оружие в траву и, оглянувшись, увидел четыре ствола и четырех советских солдат. Один из них поднял с земля немецкий мундир и бросил его Томашу.
— Пошли, фрицы. Гитлер капут!
Не говоря больше ни слова, солдаты вывели захваченных из березняка на полевую дорогу. Томаш искоса взглянул на отца, похож ли тот на унтер-офицера, и даже испугался — до того он был похож. Хоть и немолод, но для фельдфебеля конца войны он вполне подходил.
— Надо им сказать, что мы поляки, — предложил сын.
— Храни нас господь, — услышал он шепот в ответ. — Таких поляков, что служат у немцев, они прямо на месте…
Не прошло и пяти минут, как они дошли до шоссе, где ждал довольно большой отряд пленных, выстроенных в шеренги по четыре для марша. Присоединив к ним двух новых, один из солдат, захвативших Черешняков в плен, крикнул:
— Готово!
— Шагом марш! — раздалась команда в голове колонны.
Колонна двинулась. Немец, шедший рядом с Черешняками в шеренге, повернул голову к старику и тихо спросил:
— Вас только что схватили, господин унтер-офицер?
— А пошел ты, — ответил Черешняк и показал немцу язык.
Колонна миновала дорожный знак с надписью на русском и польском языках: «Гданьск, 63».
— Уже близко, — вздохнул старый. — Только этот анцуг мне не нравится. — И он сорвал с груди подпоротого орла.
После вечера с помолвкой время для экипажа «Рыжего» тянулось бесконечно долго. Генерал обещал, что направит их в штаб 1-й армии следом за четырьмя ранее отправленными туда танками, но последнее время был очень занят чем-то, и танкистам не удавалось его нигде увидеть.
А тем временем, как это бывает в тыловых гарнизонах, их назначали то на работы в машинном парке, то в караул, а чаще всего, принимая во внимание наличие Шарика, охранять работавших на улицах города пленных немцев. Служба эта была не тяжелая, зато малоинтересная. Сиди на руинах разрушенного дома и подставляй лицо солнцу. Густлик со скуки посвистывал и напевал. Григорий морщил лоб и в десятый раз рассказывал Янеку: