Генерал улыбнулся, озабоченно постукивая костяшками пальцев по столу.
— Все же здесь кто-то побывал незамеченный.
Калита и Кос поднялись одновременно.
— Гражданин генерал, — начал Янек, — это мог быть, наверное, один человек — разведчик. Если же высадится десант, он не пройдет: наш танк, семидесятишестимиллиметровая пушка, ручные пулеметы уланов…
— Если немцы высадят десант, то вы пропустите его вглубь, иначе мы никогда не узнаем, что они ищут, а уже после этого их надо будет не выпускать. — Генерал сделал паузу, встал и, укладывая карту в планшетку, спросил: — Есть еще какие вопросы ко мне?
— Я вам насчет того бывшего командира докладывал… — напомнил вахмистр.
— Попросите его сюда.
Калита открыл дверь, ведущую в другую комнату, и впустил ротмистра, который молча остановился перед генералом, вытянувшись по стойке «смирно». С минуту оба мерили друг друга взглядом — хотя оба польские солдаты, но все же они были из разных армий. Генерал протянул руку.
— Просим в гости. Полагаю, что через два-три дня смогу в штабе армии подыскать для вас назначение.
— Спасибо.
Целый час Елень дожидался удобного момента, и вот теперь ему удалось подойти к генералу, когда тот уже собрался уходить.
— Они сегодня, пан генерал… — уверенно заявил он, делая рукой движение, похожее на то, как плывет рыба в воде.
— Немцы? Откуда ты знаешь?
— Да у меня тетка была, ее так звали. Сегодня после полуночи наступит тринадцатое число. А это день святой Херменегильды.
Керосиновая лампа, поставленная на деревянный ящик с боеприпасами, освещала радиостанцию и лицо Лидки, придерживавшей левой рукой наушник. Рядом, положив локти на стол и опершись головой на руки, сидел ротмистр.
— Полка не хватало, — произнес он тихо, глядя на передатчик.
— Что вы сказали?
— Это я сам с собой. Извините, пани.
Девушка мягко улыбнулась.
— Простите, — повторил офицер и, желая поддержать неловко начатый разговор, спросил: — Пани, вы давно знаете генерала?
— Давно. Полтора года. Он был командиром нашей танковой бригады.
— У него русский орден.
— Советский. За битву под Курском. Когда еще в Красной Армии служил, — объяснила Лидка, не задумываясь, зачем ее об этом спрашивает ротмистр.
Снаружи кто-то резко дернул за ручку, дверь отворилась. Огонь в лампе запрыгал, померк и снова ярко разгорелся. Вошел Калита.
— Соедини с генералом.
Он снял фуражку, отряхнул ее от пыли о колено и бросил на скамью. Кавалерийский карабин приставил к столу.
— Та-ти-ти, ти-та-ти, — вызывала Лидка, посылая в эфир цепочку коротких и длинных звуков. Секунду затем она прислушивалась и, щелкнув переключателем, подала Калите микрофон.
— «Баца»24, я — «Рыжий конь». Все готово для торжественной встречи тетки. Прием.
— Понял. Прием, — раздался из динамика искаженный голос генерала.
Вахмистр отдал микрофон. Со скамьи у стены он поднял ведро с водой и, держа его обеими руками, долго пил.
Офицер взял в руки карабин, вынул обойму, посмотрел, нет ли в стволе патрона и, нажав на спусковой крючок, подвигал затвором.
— Стучит, — сказал он Калите.
— Мосинский, образца тридцать первого года, — объяснил тот, не разобрав, о чем говорит ротмистр.
— Радомский маузер не стучал.
— А этому песок не страшен. Хоть целую горсть всыплю в него, вытряхну, и он будет стрелять. — Калита говорил, поясняя свои слова жестами.
Ротмистр встал со скамьи, взял своего бывшего подчиненного за локоть и направился к открытому, но завешенному одеялом окну. Присаживаясь на подоконник, спросил:
— Разные вещи говорили в нашем концлагере, а потом такое же слышал от людей… Скажите мне, Калита, правда, что в Польше в городах русские военные гарнизоны…
— До тех пор пока война не кончится, должны там находиться.
— …Что в лесах партизаны.
— Пан ротмистр, — до сих пор сердечно и доброжелательно настроенный улан выпрямился, и голос его зазвучал тверже, — партизаны были в лесах, когда немцы народ угнетали…
Часовой у ворот, который прохаживался взад-вперед, внезапно остановился, вскинул винтовку и крикнул:
— Стой! Кто идет?
— Свои! — ответил девичий голос со стороны шоссе. — Сержанта Коса можно видеть?
— Ой, да это же Маруся!
Лидка, хлопнув дверьми, выскочила из дома, подбежала к часовому.
— Пусти, пусти ее, дорогой. Это же Огонек!
Прежде чем парень успел ответить, обе девушки уже поцеловались, обрадованные встречей, и шли к дому.