— Гадкий тип! — фыркнула Отеро. — Недавно мы случайно столкнулись в «Ритце». Сперва он битый час бубнил про необходимое отделение Церкви от государства, а потом не постеснялся пригласить меня к себе. Хотел, чтобы я у него на глазах испражнилась на блюдо, а он бы съел получившееся золотой вилкой!
— Но, та belle[101],— несколько раздраженно сказал Монтескью, — всем известно, что Альфред Эдвардс знатный копрофаг.
— Кто?! — удивилась «андалузка».
— Буквально: говноед, — для быстроты пояснил Итурри и перешел к прочим сплетням.
Бони де Кастеллан так устал от своей американской благоверной, что каждому встречному и поперечному рассказывает, будто их супружеская спальня — «камера пыток». Каков парадокс! Мужчину, столь преданного красоте, капризы судьбы вынуждают жить с уродливой миллионершей.
А вот какая незадача приключилась с Жаном Лорреном, писателем, который подводит глаза тушью, чтобы казались глубже и таинственнее, и при всяком удобном случае поливает Отеро грязью в своих очерках: этот недоумок пригласил перекусить водопроводчика — грубого, но suprêment beau[102],— который делал какие-то починки у него дома. И накормил начиненными эфиром пирожными, чтобы отупить беднягу и насладиться его причиндалами. Но когда он уже спустил с водопроводчика брюки и увлеченно облизывал то самое, работяга очнулся и в бешенстве едва Лоррена не задушил. В тот же вечер писатель был зван на вечер оперы у виконтессы Трепен и, чтобы скрыть следы ручищ водопроводчика на шее, от кадыка до ключиц укутался в алый бархатный шарф, да еще убедил всех, будто это новая мода.
Кроме того, Итурри рассказал новости про статую вышиной в двадцать шесть футов, которую должны установить у входа на Всемирную выставку, — богиню, стоящую на золотом шаре и символизирующую город Париж. По слухам, Клео де Мерод написала в комитет по устройству выставки и безвозмездно предложила себя в качестве натурщицы. Но господа из комитета лишь вежливо поблагодарили и пообещали, что будут иметь ее в виду, а пока рассматривается несколько кандидатур.
Вскоре Чикита перестала слушать болтовню Итурри и стала рассеянно разглядывать коллекцию ваз Галле, украшавшую гостиную, но, разобрав в разговоре имя Альфреда Дрейфуса — поговаривали, он недавно подхватил ужасную простуду, — снова навострила ухо. В Штатах она много читала об этом капитане, еврее по происхождению, обвиненном в шпионаже в пользу Германии, приговоренном к пожизненному заключению и сосланном на жуткий Чертов остров в Гвиане. Его защитники, в том числе Эмиль Золя, добились повторного процесса, на котором Дрейфусу вновь вынесли обвинительный вердикт. Однако новый президент Франции, Лубе, его помиловал, и Дрейфус помилование принял, хотя оно не означало признания его невиновным, и с тех пор уединенно жил вместе со своими сестрами в городе Карпантра.
— Неверный ход, — высказался граф. — Ему следовало дождаться полного оправдания. Зачем принимать прощение, если ты ни в чем не виноват?
— Легко говорить тому, кто не сидел годами в одиночном заключении и имеет отменное здоровье, — парировала Отеро. — Впрочем, после выздоровления он продолжит борьбу и докажет свою невиновность.
Все тут же пожелали узнать мнение Чикиты о Дрейфусе. Это вам не пустяки: вся нация разделилась на два непримиримых лагеря. Присутствовавшие, как и большинство писателей, художников и прочих творческих людей, были dreyfusards, то бишь выступали за новый процесс, чтобы Дрейфуса оправдали и вернули ему капитанские погоны. Присоединится ли Чикита к их рядам? Ей пора определиться, ведь, куда она ни направится, люди повсюду станут спрашивать, какова ее позиция, и относиться как к союзнице или как противнице. Отеро очень просто решила для себя вопрос: «Уживаешься с евреями — значит, ты за, а желаешь, чтоб они сквозь землю провалились, — против».
— На чьей стороне Бернар? — спросила Чикита.
— На стороне Дрейфуса, естественно, — ответил граф.
— Тогда и я на его стороне.
После этого страсти улеглись, и Итурри продолжал скармливать гостьям сплетни. Визит оказался весьма поучительным для Чикиты: теперь она знала, что больше всего на свете все изысканные парижане любят перемывать косточки друг другу.
Дома Прекрасная Отеро справилась у Чикиты, какое впечатление на нее произвели граф и его секретарь. «Оба очень приятные собеседники, особенно месье де Итурри», — отвечала лилипутка. «Ах да, этот гаденыш пообтесался и научился вести себя очаровательно, — вздохнула Каролина. — Когда он только приехал в Париж, то торговал галстуками в бутике „Карнаваль де Вениз“, но барон Доазан вытащил его из лавочки и сделал своим любовником. Продлилось это недолго: Монтескью вцепился в него мертвой хваткой, увел у барона и в попытке придать аристократизма приставил к фамилии „де“. Вот это я называю удачей: приезжаешь из Аргентины голый и босый, а попадаешь в постель к потомку д’Артаньяна. Но никому ни слова! Хоть, по слухам, граф всего однажды был с женщиной (кажется, с самой Бернар) и после целые сутки мучился рвотой, он не раз вызывал на дуэль тех, кто клеймил его содомитом».