Империя рузгенов, поддерживающая дипломатические и торговые отношения как с китайским государством Сун, так и с империей Минья или Кореей, освободившейся от вассальной зависимости от Китая, насчитывала, без сомнения, около 50 миллионов жителей. Но это был колосс на глиняных ногах, так как его разрушали одновременно частые мятежи китайцев и киданей, восстающих против оккупантов, и собственная непокорная аристократия. Его пять столиц — Чжонду (Пекин), Бьянжинг (Кайфын), Датун, Ляоян и Дадин — отражали раскол государства, раздираемого центробежными силами, которые угрожали самому его существованию.
Последняя опора китайского треножника охватывала территорию всего южного Китая, за исключением отрогов Сычуаньских гор, Гуйчжоу и Юньнани, где этнические меньшинства и народности тай сдерживали китайскую экспансию. Лишенная своей северной части, управляемая принцем, бежавшим от захватчиков рузгенов, китайская империя Сун занимала территорию южнее бассейнов реки Хуай и Желтой реки в ее низовьях. Это был Китай поливного рисоводства, в противоположность Северному Китаю, жившему пшеницей и просом. Политический строй и культура достигли там уровня, практически неизвестного в то время ни в одной стране мира. Китай в эпоху Сун вошел в совершенно новую фазу, далеко уводившую его от феодоализма, который он знал на протяжении многих веков.
Эта мутация китайского общества в эпоху Сун влечет за собой радикальную трансформацию: если конфуцианская правящая бюрократия продолжает держаться на должном расстоянии от купечества, деятельность последнего, его дух предпринимательства и вскоре его богатство постепенно приближают его к командным рычагам экономики и, следовательно, к политической власти. Но этот новый класс посредников, порожденный торговлей, всплывает на поверхность постепенно: он еще не контролирует, как в Италии или Северной Европе, такие образования, как «свободные города» или «коммуны», так как Китай проводит политику государственного регулирования экономики. Бесспорно, Китай эпохи Сун переживает период бурного развития — результат технических нововведений и недавних великих научных открытий: компаса, книгопечатания и пороха (мореплавание, картография, артиллерия и так далее).
Ввиду благоприятной политической ситуации, относительно мирной, экономический взлет сопровождался быстрым ростом населения: по данным демографов, в 1125 году Китай эпохи Сун насчитывает около 60 миллионов жителей. На следующий день после того, как Бянжинг (Кайфын) попал в руки захватчиков-рузгенов, а где-то в далеком стойбище родился Чингисхан, в новой китайской столице Ханчжоу число жителей превысило уже 500 000 душ! «Это самый большой город в мире», — пишет на пороге XIII века Одорик де Порденоне. — Говорят, что у него сто миль в окружности и внутри этого огромного круга нет свободного пространства, на котором не жили бы люди… У него двенадцать главных ворот, и за их пределами — большие города, больше Венеции». Сто лет спустя, когда Марко Поло посетит его, число жителей города достигнет фантастической для того времени цифры в один миллион, а уличное движение поразит венецианца:
«Итак, по этому проспекту «Императорский путь» постоянно движутся — в одну сторону и в другую — длинные закрытые кареты с драпировками и диванными подушками, способные вместить шесть человек; их нанимают на день дамы и господа, желающие поехать отдохнуть или развлечься. И в любое время бесконечная вереница карет движется вдоль проспекта, посреди мостовой, чтобы отвезти горожан в сады, где их встречают служители и усаживают в тени деревьев, специально для этого устроенной; там они развлекаются целый день в обществе своих дам и с наступлением вечера возвращаются домой в этих же каретах».
Ханчжоу на берегу реки Янцзы характеризуется новой вырисовывающейся городской цивилизацией. В этой гигантской метрополии существует десять прекрасно оборудованных рынков, уже есть деревянные здания, возвышающиеся над скромными мастерскими ремесленников, народные театры, кабаре и многолюдные дома терпимости, одинаково популярные у купцов и чиновников, лодочников и носильщиков, не считая воров, нищих и всевозможных «людей дна». На подступах к рынкам, у входа на мосты, переброшенные через каналы, у культовых сооружений — кишит китайский город: бродячие торговцы, разносчики, продающие пельмени или сласти для клиентуры из самых скромных слоев, предсказатели судьбы, акробаты, люди, подражающие голосам птиц, и собирающие зевак певицы, настоящие или безголосые, балаганы, зазывающие праздношатающихся. В этом огромном многоголосом концерте, каким является жизнь китайского города, все продается, все покупается. Из порта отходят сампаны[18], развозящие продукты вдоль побережья, в то время как джонки дальнего плавания с грузом пряностей, шелка или чая, способные принять на борт до 600 пассажиров, отправляются в далекие порты — японские, филиппинские, малайские, индийские, средневосточные, даже мадагаскарские или африканские.