В других комнатах жили посторонние. Гашия расспросила и о них. Соседи были неплохие люди и не отказались бы помочь деду Фахри, но, по их словам, старик был груб и резок, к нему даже не хочется заходить.
В тот раз Фахри встретил и ее неприязненно. Она тащилась в такую даль, чтобы проведать его, а он даже знать ее не хочет.
Гашия попыталась спросить о здоровье, а он сразу:
— Что надо? Кто ты такая? Зачем пришла?
Гашия напомнила старику, кто она, и достала гостинец, а он опять:
— Что это? Кто тебе велел? Откуда?
Гашия терпеливо объяснила:
— Я тебе принесла от себя пышек, дедушка. Ешь, а коли понравятся, еще принесу.
— Ладно, оставь.
Старик отвернулся.
О благодарности и речи не было.
И все-таки Гашия не обиделась: «Озлоблен, бедняга! Разве он понимает, что говорит? Ладно, бог его простит!»
Гашия пообещала еще как-нибудь принести ему гостинцев, но не торопилась, убедившись, что есть кому ухаживать за стариком. А потом, когда на западе наши начали наступление, Гашия совсем забыла про неблагодарного старика. Пришлось вспомнить теперь из-за этой купленной на базаре карточки… И как это пришло ей на язык его имя? Ладно, если жив еще… А если и жив, ведь этому старому дураку надо будет все объяснить. Впрочем, со старухой можно договориться. Дед Фахри, конечно, сам не ходит в магазин. А старухе хлеб пригодится.
Гашия добралась в нижнюю часть города. Вот и дом старика. Стены его почернели и углы поотбивались, но, построенный на кирпичном фундаменте-подвале, он с улицы выглядел целым и крепким. Только дощатые сени покосились и осели, задняя стенка отделилась от крыши. В образовавшуюся щель видны на чердаке старые ведра, обручи, пустые бутылки, банки из-под красок; торчат ножки поломанных стульев, заржавленные, помятые жестяные трубы.
Гашия заглянула в окна подвала. Три окна над самой землей чисто отмыты, снег перед ними отброшен. А вот угловое окно почти доверху завалено снегом, — это и есть окно деда Фахри. Гашия потянулась над высоким, по самую грудь, сугробом — пытаясь заглянуть в окно. Но стекла были белыми от инея.
Гашия подошла к воротам. Здесь снег плотно утоптан и выглажен до блеска полозьями саней.
«Видать, это следы работы Хайруллы-возчика», — подумала Гашия.
Во дворе Гашии попался навстречу сам Хайрулла[4], старый знакомый ее мужа. Повесив на руку хомут, он шел из сеней к сараю на другой стороне двора. Хайрулла все такой же, ничуть не изменился. Короткая полуседая бородка, а усы по-прежнему черные. Не старятся эти мужчины!..
— Здра-авствуй, Хаюрла-абый!
Хайрулла остановился как вкопанный.
— Ба-а, да это жена Муллазяна[5]! Это ты, Упрямая Гайша?
Прозвище «Упрямая Гайша» имело свою историю. Однажды, еще при жизни Мулладжана, Хайрулла попытался ухаживать за Гашией. «Жаль, досталась ты Муллазяну, — сказал он, — ну, да греха не будет, если поцелует тебя друг мужа». Он хотел обнять Гашию, но та была верной женой и наградила ухажера звонкой оплеухой. «Эко упрямая Гайша! — сказал тогда Хайрулла. — Если бы ты не была такой упрямой, и имя бы твое было не Гашия, а, как у людей, Гайша».
Не забыл, видно, старый проказник!
Гашия даже вспыхнула и по-девичьи кокетливо воскликнула:
— А ты, Хаюрла-абый, все такой же шутник! Ну как поживаешь? Жена жива, здорова?
— Постарела, совсем никуда не годна стала. Копейки не стоит.
— Отчего же? Ведь ты женился на молодой?
— Была молодая, да состарилась.
— Когда же ты постареешь?
Хайрулла чуть улыбнулся и уставился на Гашию черными глазами.
— Я вот гляжу на тебя: сама-то ты… После смерти Муллазяна ты помолодела.
— Где уж! Дочка с меня ростом.
— Вот как? Да, была у тебя малышка. Помню.
— И твой сын, наверное, уже вырос? Как он, жив-здоров?
— Парень получился что надо. Инженером стал мой Сайфулла. Да только вот ушел на войну.
— Не говори. Дай бог им всем вернуться живыми, здоровыми.
— Ну, а как ты попала сюда? Никогда тебя тут не видел.
— Пришла проведать дедушку Фахри. Стар ведь, бедняжка. Может, думаю, надо чем-нибудь помочь?
Хайрулла, бросив на Гашию косой взгляд, лукаво улыбнулся.