Женщина, будто очнувшись, склонилась над саночками и достала из них маленький детский трупик. Трупик был плоский, как юное деревце с негнущимися веточками. Мать положила тельце своего ребенка на штабель трупов, взялась за веревку саночек и потащилась со двора. Она не плакала, словно сама была сухим замерзшим деревом. Маша все стояла у окна, не находя в себе сил пошевелиться. И вдруг увидела: женщина решила вернуться. Она брела, спотыкаясь, влача за собой пустые саночки. Наконец снова остановилась у горы заледеневших тел. И снова замерла без движения, как ледяной столб. Так повторялось несколько раз – женщина уходила и возвращалась. И эту женщину Мария запомнила на всю жизнь. Она думала о ней и ее ребенке. О том, как это противоестественно, когда ребенок умирает раньше матери. И в чем смысл потерь? И можно ли выжить, если ребенок ушел раньше? Она тогда еще многого не знала о самой себе и о том, что блокада и война никуда от нее не денутся, поселившись в ней навсегда. Проклятая блокада отняла у нее сначала одного сына, а потом и второго. Мишенька ушел из жизни через десять лет после Ромочки. Он защитил докторскую в двадцать пять лет. Собирался жениться, Мария очень надеялась на то, что у нее появятся внуки. Но в двадцать шесть он внезапно заболел пневмонией, и все надежды рухнули. Мария Леонидовна все присматривалась: а вдруг невеста Мишеньки ждет ребеночка? Вдруг произойдет чудо? Нет, ее детки покинули этот мир окончательно и бесповоротно. Муж ее тосковал невероятно. И Мария возвращала его к жизни, говоря:
– Если ребенок умер, это не значит, что его не было. Мы так долго были вместе! С Ромочкой целых шестнадцать лет! А с Мишенькой – двадцать шесть! И они так много сделали для науки! Их помнят. Все равно дети рано или поздно уходят из семьи. Женятся, уезжают в другой город. Нам надо представить, что они уехали в Ленинград. Ромочка поехал учиться в университет. Он так любил этот город! Можно было думать, что он уехал и остался там. А потом туда же уехал и Мишенька. Ему предложили там кафедру, он согласился, он занят, он погружен в работу…
Сколько раз она, как молитву, повторяла строки Жуковского:
Муж прислушивался к ее словам и доводам, и наконец время притупило боль, они зажили так, как будто дети от них и не уходили.
Был в семье еще один ребенок, дочка сестры, любимая племянница. Но и она ушла из жизни слишком рано, не дожив до тридцати и не оставив после себя потомства.
Жизнь продолжалась. Несмотря на потери и страдания, жизнь воспринималась как высший дар. И были рядом друзья, были аспиранты отца, создавшего целую научную школу.
Об их доме говорили – «полная чаша». И наступило время, когда чаша оставалась полна, а у чаши горевала одинокая старушка Мария Леонидовна, которой очень хотелось в покое и с удовольствием от каждого дня – не важно, хмурого или солнечного, – дожить отпущенный ей срок. Ей казалось, что она уже потеряла все, что только может потерять человек, но жизнь заслуживала того, чтобы хотеть ее продолжения. «Не говори с тоской: их нет»…
Но не тут-то было! Тут-то и началось самое ужасное.