Я посмотрела на Майка. Его лицо застыло, между губами торчала трубка. О, как бы ему не понравился собственный вид! У меня накопилось столько вопросов к нему. Мне нужно было знать всё — даты и время их встреч, другие подробности. Необходимо было понять, какие из воспоминаний стоит сберечь для себя, а какие, испорченные этими двумя, — вырвать из сердца и сжечь. Но на самом деле я, конечно же, хотела невозможного: чтобы мой муж сказал, что ничего у них с Карен не было и что она лжет.
Возвращаясь мыслями к нашему с ней разговору, я наталкивалась на имя Марты, и у меня начинало сосать под ложечкой. Зачем Карен снова вспомнила то, что давно прошло? Что она имела в виду?
Я взглянула на часы, висевшие на стене. Уже пять. Нужно отвезти домой детей, накормить, утешить, поддержать. Кэсси предстоят экзамены, а Бенджи — тесты и отборочные матчи по футболу. Этим горящим обручам, сквозь которые заставляют прыгать детей, кажется, нет конца. А ведь мне, ко всему прочему, нужно что-то сказать и в школе, и партнерам Майка. Надо узнать, что у него с зарплатой, если он отстранен от дел. Моих доходов за месяц едва хватит на еду.
— Пойдемте, ребята, нам пора, — позвала я детей.
— Но нельзя же папу бросить одного! — воскликнул Бенджи.
— Он не знает, что мы здесь, солнышко.
— Точно неизвестно. Я смотрел передачу, там люди были в коме, но всё слышали и знали, что кто-то рядом.
Я положила руку ему на голову, на мягкие кудри, которые было так непросто расчесывать:
— Наверное, ты прав, милый. Но папа хотел бы, чтобы мы поехали домой, пообедали и стали делать уроки. Ты же знаешь, он так и сказал бы.
В этот момент вошел Адам Дивайн. Он спокойно поздоровался:
— Добрый день, миссис Моррис. Кэсси, Бенджи, привет.
Мой сын обрадовался констеблю. После просмотра фильма «Детсадовский полицейский»[19] он считал копов крутыми. Они ловят плохих и заботятся о нашей безопасности. Но теперь кто оказался плохим? Неужели отец Бенджи?
Адам посмотрел мне в глаза, и я похолодела. Что такое? Может ли быть еще хуже? Разве мы уже не на самом дне?
— Кэсси, отведи, пожалуйста, Бенджи в кафетерий, — попросила я.
— А мне можно будет съесть пирожок? — спросил он.
— Конечно, малыш, — выдавила я улыбку.
— Он и без того толстый, — проворчала Кэсси.
Я с умоляющим взглядом сунула ей банкноту. Мне хотелось сказать: «Не осуждай меня, пожалуйста. Дай хоть маленькую поблажку».
Констебль Дивайн проводил их глазами и посмотрел на меня.
— Вы что-то хотели… — попыталась спросить я, но слова застряли в горле, как птицы, которые однажды случайно попали в нашу трубу.
— Давайте присядем, — предложил он и повлек меня к стойке со стульями, обитыми бледно-зеленой искусственной кожей.
Сколько же плохих новостей прозвучало здесь, в этих стенах?! Я села прямо, приняв позу «готова к собеседованию», как вчера при разговоре с Карен.
— Завтра состоится слушание о выпуске Джейка Рэмплинга под залог.
— Но его же не отпустят?
Дивайн поморщился:
— Как пойдет. Если решат, что он опасен, то не отпустят.
— А если его освободят, вдруг он придет сюда? И попытается опять напасть на Майка? — Мысль о Джейке, сидящем в тюрьме, была невыносима, но я не могла допустить, чтобы он заколол отца моих детей. — Так насколько реально, что он выйдет?
Я собралась. Я уже научилась внутренне готовиться к удару.
— Мисс Рэмплинг заявляет… Она говорит, что Джейк — сын Майка. Что ваш муж — отец ее ребенка.
Полиция помогла ей найти квартиру на время, пока Джейк находится под стражей. Гостиная с кухонным уголком, узкая ванная и маленькая спальня. Ей это жилье показалось более приемлемым, чем квартиры, в которых они ютились после рождения Джейка. Она мучилась, представляя себе сына, спящего в камере, но переживала бы сильнее, если бы он сейчас был рядом с ней, жалел ее, видел такой — бледной, беспомощной, слабой.
Растянувшись на чужих простынях, более ветхих, чем обычно в отелях, Карен задумалась о людях, которые скрывались здесь до нее, — о жертвах и свидетелях, живших в постоянном страхе. Когда она легла и ее тело приняло горизонтальное положение, тут же нахлынули воспоминания о той ночи. Она включила свет.
В голове как будто показывали кино, которое повторялось снова и снова, но остановить его она не могла. Та ночь изменила ее. Сорок три года, сын — почти студент, и так надраться! Слова застревали во рту… Стопы холодила трава… До этого момента она, в своем коротком платье и с гладкими ногами, чувствовала себя сексуальной, раскрепощенной. По крайней мере, у нее было хоть это, раз уж не удалось получить диплом и сделать карьеру. И она все еще молодо выглядела, в отличие от Джоди, похожей на белый раздутый пудинг, и от Эли, чопорной в мешковатом платье и темных очках, надетых, как обруч, на волосы. Эли всегда была такой: респектабельность среднего класса — внутри; тонкий слой студентки-бунтарки — снаружи; стаканчик-другой — в ночном клубе; румяна и расстегнутая блузка — для танцевальной вечеринки. И он любил ее, каждый раз возвращался к ней, но все же никак не мог оставить Карен.