— Господи, какая гадость… Что за дрянь такая у вас в трубке, доктор! Не могу здесь больше оставаться. Какой смрад… Убирайтесь вон, съезжайте из моего дома… О! Как же тут воняет!
И она выбежала, причем ведомость (случай неслыханный в летописи дома) выскользнула у нее из рук и, порхнув в воздухе, опустилась на пол.
Бакстер-Браун рад был избавиться от ее криков и угроз, однако, нахмурив лоб, так и остался неподвижно сидеть за круглым столом в мрачном оцепенении: с тех пор как пропала Полли, он из экономии так и не купил себе новую трубку, а потому перестал курить!
С другой стороны, сколько он сам ни принюхивался, он так и не почуял никакого табачного запаха; только тяжелым духом несло от кухонной раковины да пахли кое-какие флаконы с лекарствами.
Пожав плечами, он заглянул в потайной ящик задвинутой в угол конторки.
Черное зеркало было на месте, темное и блестящее, но без всяких чар и откровений; рядом покоились в своем кожаном футляре стальные инструменты.
Вздохнув, Бакстер-Браун взял их в руки.
В этот миг с нижнего этажа раздался вопль о помощи:
— Доктор! Доктор! Она умирает!
Лекарь узнал пронзительный голос Дайны Пабси.
Он застал прислугу у открытых дверей кухни; она орала во все горло и проливала потоки слез.
— Она вошла и говорит: «Что за табак… О, как он воняет!..» А потом упала. И больше не шевелится! Ой! Ой!
Бакстер-Браун увидел, что миссис Скиннер распростерта на бело-красном кафельном полу; ее очки отлетели далеко в сторону и разбились.
Лицо хозяйки дома было отвратительно перекошено.
— Она больше не шевелится — вы же видите! — рыдала служанка.
«Ей больше и не пошевелиться», — тихонько сказал себе лекарь, ибо он определил, что несчастная умерла.
Составив краткое заключение для медицинских экспертов столичной полиции, он поднялся обратно к себе и убрал на место кожаный футляр. Поскольку он первым констатировал смерть миссис Скиннер, то по праву примет участие и в расследовании, а в этих двух качествах немедленно получит гонорар в три фунта шесть шиллингов.
А с этим уже можно будет спокойно протянуть несколько дней.
Почему с тех самых пор он так неотвязно думал о пропаже Полли?
Трубка эта мало-помалу стала для него чем-то вроде подруги, которой он не имел в своей нищей холостой жизни, и теперь ему ее так недоставало, что не хотелось искать замену; у него даже пропала охота курить.
Но эту мелкую заботу вскоре заслонили неприятности более серьезные: мало того что он сидел совершенно без денег, но был еще и весь в долгах, отнимавших у него всякую надежду прокормить себя.
Пациентов, которые и раньше-то бывали у него редко, теперь не стало вовсе; какие-то ночные гуляки сорвали с дверей подъезда цинковую табличку, на которой были написаны его фамилия и приемные часы.
Он и не думал прикреплять ее снова, будучи убежден, что это бесполезно.
— Ах, Стентон Миллер, — бормотал он, — придется мне опять вспомнить о тебе, бедный мой брат во злодействе.
Он снова достал из ящика футляр с инструментами из полированной стали.
Рядом, в своем чехле из алого шелка, лежало зеркало доктора Джона Ди.
Он бросил на него раздраженный и презрительный взгляд.
— А ты, — проворчал он, — не сегодня-завтра будешь творить свои чары на дне реки!
До сих пор во время своих убогих ночных краж он почти всецело полагался на какую-то неведомую счастливую звезду. Исключением было разве что кровавое дело на Эстиз-роу, когда он заполучил в свои руки черное зеркало.
Нынешнюю свою вылазку, призванную не дать ему окончательно впасть в нищету, он подготовил более тщательно.
В доме, который он присмотрел в Блумсфилде, никто не жил. Его хозяйка леди Аберлоу лечилась в клинике на Косуэлл-роуд и взяла с собой всех слуг.
Все это он выведал из разговора двух своих коллег-врачей, не замечавших или не обращавших внимания на то, как внимательно он к ним прислушивается.
На одном из окон первого этажа ставни были опущены не до конца, а Бакстер-Браун уже имел достаточно опыта и знал, что они не составят серьезной преграды для ночного вторжения.
Было холодно и темно, когда он сошел с автобуса на улице Корнхилл; когда же он пешком дошел до Лондон-уолл, хмурой и угрюмой, словно сам дух дурного настроения, на улицы уже постепенно наползал fog[35]. В этот туман, полный призраков, кое-где роняли свою рыжую слезу уличные фонари; даже звуки делались глуше, и сирены на набережной Виктории, словно кляпом придушенные туманом, еле слышно ныли в отдалении.